В долине Шенандоа и в других долинах внутри страны вскоре начало происходить слияние ирландских шотландцев, англичан, немцев, голландцев и других в один, общий американский народ. Последняя из основанных колоний – Джорджия – была заселена смешанным населением. В 1732 г. генерал Джеймс Оглторп, при поддержке других англичан-филантропов, получил королевскую хартию, превращавшую эту колонию в убежище для неимущих должников и других несчастных и в форпост против испанской и индейской угроз. Эти попечители привезли в Джорджию тщательно отобранных англичан, большую группу немецких протестантов и ряд шотландцев-горцев. Рабство вначале было запрещено. Все вероисповедания, кроме католического, пользовались поощрением, и в одной и той же колонии члены англиканской церкви, пресвитериане, анабаптисты, лютеране и иудеи молились Богу, каждый по-своему. Англиканская церковь в Саванне прославилась тем, что там проповедовали два знаменитых священника – Джон Уэсли и Джордж Уайтфилд.
Другие группы иммигрантов неанглийского происхождения численно уступали немцам и ирландским шотландцам. Тем не менее они тоже имели определенное значение в американской истории. После отмены Нантского эдикта сотни, а может быть, и тысячи французских гугенотов переехали в британские колонии. Имена Лоране и Легарэ в Южной Каролине, Мори в Вирджинии, Дэано и Жэй (Джэй) в Нью-Йорке, Ревэр (Ревир) и Фанёй в Массачусетсе свидетельствуют о том, как они распылились на новом континенте. Вместе с немцами прибыло небольшое число швейцарцев; вдоль берегов р. Делавэр поселилось значительное число шведов и финнов; появились и небольшие группы итальянцев и португальских евреев, осевших преимущественно в городах. Названия некоторых городов, как, например, Рад-нор и Брин-Мор в Пенсильвании и Уэлш-Нек в Южной Каролине, служат напоминанием о том, что валлийцы также внесли свой вклад в формирование американского народа. Таким образом, совершенно очевидно, что даже в колониальный период Америка представляла собой нечто вроде этнического «плавильного котла».
Вторым важным фактором формирования особой американской нации была сама страна и, в особенности, ее так называемая «граница». Вначале «границей» являлась сама прибрежная полоса, за которой тянулись дремучие леса. Трудно поверить, насколько неопытны были первые поселенцы. Пилигримы искали приправ в плимутских чащах и воображали, что те дикие звери, о которых они слышали, – это, быть может, львы; некоторым джеймстаунским денди казалось, что там можно вести такой же образ жизни, как и в Лондоне. Однако суровая действительность ставила перед поселенцами выбор – приспособиться к суровой, примитивной дикости или погибнуть. В самый ранний период мы находим смелых и выносливых людей – капитана Джона Смита и Майлза Стэндиша, которым в более позднее время соответствуют другие герои: Роберт Роджерс, Даниэль Бун и Кит Карсон. От индейцев поселенцы научились выращивать кукурузу на удобренной почве, варить саккоташ [4], строить челноки из коры и делать лыжи, охотиться на дичь, дубить оленью кожу, обрабатывать дерево. В силу необходимости пионер становился охотником, фермером, воином. Возникло новое сельское хозяйство, новая архитектура, новые способы ведения домашнего хозяйства. Не прошло и десяти лет, как у некоторых людей в Новом Свете было уже мало общего с прежними соседями, оставленными в Англии, а у их детей с ними было еще меньше. Тут выработалось более суровое, практичное и простое отношение к жизни. Примерно к 1700 г. «граница» была отодвинута до крайних судоходных пунктов рек, в 1765 г. – до Аллеган, а к началу революции она отошла за горы. Одно поколение за другим вырастало под условием пограничной жизни, оказавшейся горнилом новой породы людей.
В социальном отношении на границе преобладало равенство; в сущности, оно было господствующим явлением всюду, за исключением нескольких больших городов. Сахарной глазури на американской действительности не было. Английские «временно обязанные слуги», в течение пяти лет отрабатывавшие стоимость своего проезда; выпущенные из тюрем нищие должники; бежавшие из опустошенного Палатината немцы; изгнанные английскими меркантильными законами ирландские шотландцы – ни у кого из них ничего не было, и имущество приобреталось ими путем упорного труда. Будучи «плебеями», они относились враждебно к аристократам, получившим крупные земельные наделы или разбогатевшим на торговле и спекуляциях. И все-таки, какими бы бедными они ни были, поселенцы, в общем, чувствовали, что Америка открывает перед ними такие возможности, дает им такую независимость, каких в Европе они не знали. Это чувство рождалось при виде пространств без конца и края, при сознании неисчерпаемости природных богатств страны. Сен-Жан Кревкёр, французский аристократ, прибывший в американские колонии примерно в 1759 г., писал, что «состоятельные люди остаются в Европе, – эмигрируют только люди среднего достатка и бедные», – и добавлял: «Всё способствует их перерождению: новые законы, новый образ жизни, новая социальная система. Здесь они становятся людьми». Очень красноречиво Сен-Жан Кревкёр описал зарождение американизма, основанного на свободной деятельности в стране огромных природных богатств:
«Впервые прибывший в Америку европеец кажется ограниченным в своих намерениях, равно как и в своих взглядах; но очень скоро он сменяет масштаб свой. Едва вдохнув наш воздух, он строит новые планы и пускается в предприятия, о которых и не помышлял в своей стране, где изобилие общества ограничивает множество полезных мыслей и часто уничтожает самые похвальные начинания прежде, чем они созреют… Ему кажется, что он воскресает, что до сих пор он не жил, а просто существовал; теперь он чувствует себя человеком, потому что с ним обращаются, как с человеком; в своей стране он был слишком ничтожным и остался не замеченным ее законами, а законы этой страны облекают его в мантию. Судите, какая перемена должна произойти в уме и мыслях этого человека! Он начинает забывать свою прежнюю подчиненность и зависимость; он ликует от избытка чувств и от первого ощущения гордости, он окрылен новыми мыслями. В этом заключается отличительная черта американца!»
Тем не менее вплоть до 1750 г., а то и позже, мало кто из колонистов по-настоящему сознавал свою принадлежность к новой нации. Поселенцы считали себя в первую очередь лояльными британскими подданными и только потом – вирджинцами, ньюйоркцами или родайлендцами. К 1750 г. вдоль всей приатлантической полосы, от канадских елей долины р. Андроскоджин до пальм долины р. Сент-Джонс,