Заметив крайнюю нервность начальника отряда (полковника Воронова), я перестал доносить по вечерам о наблюдениях на побережье и поэтому избавился от ложных тревог. Помню, что, когда раз вновь поступили весьма тревожные донесения, я ограничился тем, что сам провел полночи на наблюдательном посту.
Между тем телефонная служба шла все хуже и хуже, потому что офицеры явно от нее уклонялись, а я выбивался из сил, часами напрягая свои легкие. Наконец я написал командиру полка, чтобы он внушил своим офицерам необходимость исполнять свои служебные обязанности, на что последовал словесный ответ через одного из офицеров, что в распоряжении полковника имеются саперы-телефонисты и трубачи. Следовательно, Воронов освобождал моих подчиненных от возложенных на них мною служебных обязанностей, чем, во-первых, нарушал интересы обороны побережья, а во-вторых, сам подрывал дисциплину среди своих офицеров, другими словами, развращал их. Так как от исправности передачи распоряжений по телефону зависела не только оборона Гайчжоу, но и всей двадцативерстной линии обороны отряда, то я не мог допустить в военное время такое упущение и написал донесение начальнику отряда генерал-майору Зыкову (Воронов уже был смещен с этой должности и оставался только командиром полка), что Воронов уволил моих офицеров от обязанностей говорить по телефону, а поэтому ручаться за правильность и точность телефонного сообщения не могу. В ответ на это я получил приказание привлечь офицеров к службе на телефоне… но на следующий же день прибыл из резерва штаб-офицер полка и передал мне приказание начальника отряда (конечно, по проискам Воронова) сдать командование заставой ему, а самому явиться в штаб полка. Мне разрешили отправиться на следующий день, потому что я чувствовал себя нездоровым.
Как раз в это время штаб корпуса начал опасаться покушений противника в окрестностях станции Сюниочен (к югу от ст. Гайчжоу) и спешно сформировал там отряд из 1 батальона, 2 эскадронов и 4 пеших орудий. Узнав, что я сдал командование в Гайчжоу (о чем я донес), начальник штаба корпуса запросил, какое мне дано в отряде Зыкова назначение. Я слышал, как Воронов приказал передать по телефону, что я болен, но я передал сам, что выздоровел. И действительно, можно было поберечь себя одни сутки в то время, когда я был совершенно не нужен для службы, но когда вопрос коснулся командования отрядом там, где ожидалось дело, то я, конечно, не думал о своем здоровье. Немедленно последовало приказание командира 1-го Сибирского корпуса генерал-лейтенанта Гернгросса ехать в Сюниочен и вступить в командование отрядом. Напрасно подполковник Афанасьев уверял меня, что командир полка Воронов будет недоволен моим назначением, и советовал мне дождаться приезда последнего, я считал нужным исполнить приказание старшего начальника и отправился немедленно. Воронов же немедленно полетел в Ляоян – конечно, жаловаться на меня (а, как я узнал потом, ему было кому жаловаться).
В Сюниочене я прокомандовал 11 дней, ознакомился с местностью и начал серьезные разведки на юг в направлении к Вафангоу. Все шло очень успешно, но неожиданно пришла телеграмма начальника отряда такого содержания: «полковнику Дружинину сдать командование отрядом и явиться в Ляоян, в штаб армии». Следовательно, происки Воронова увенчались полным успехом. Итак, несмотря на военное время, на серьезное дело, от которого зависела честь Родины, в нашей несчастной армии продолжались интриги, наушничания, и вообще занимались какими-то дрязгами и мелочами. Недоброе предчувствие охватило меня: вы шутите, господа генералы, а японцы не шутят, и посмотрим, хорошо ли пойдут у вас дела. Я сдал командование, как было приказано, командиру стрелкового батальона и выехал в Ляоян.
Глава III. Четыре дня штабного Ляояна, с 12 по 15 апреля
По дороге мне встретился товарищ по корпусу, взявшийся приютить меня в казармах железнодорожного батальона. Послав туда свои вещи, я сам с вокзала отправился в штаб к генерал-квартирмейстеру, который послал меня к одному из своих офицеров Генерального штаба, а последний объяснил, что мне поручены стратегические рекогносцировки всех путей от Ляояна к Гайчжоу и далее к Вафангоу и Вафандяну, для чего в мое распоряжение давали трех офицеров Генерального штаба. Для выполнения работы был дан весьма краткий срок времени, и работа считалась крайне спешной. Всякому теперь понятно, насколько серьезно было возложенное на меня поручение, ибо в намеченном для рекогносцировки районе и произошли все операции южной группы нашей армии: Вафангоу, Дашичао, Айсянчжан; так как, кроме путей, мне было предписано лично рекогносцировать все позиции, то, может быть, моя работа, если бы я ее выполнил, принесла бы существенную пользу нашей армии, но, как увидят читатели, мне не суждено было принять на себя ответственность за все, что произошло в указанном районе. Я был вынужден заявить, ввиду спешности начала работ, что не успею скоро купить себе лошадей, так как командир полка (совершенно незаконно) отобрал у меня всех полагавшихся мне казенных лошадей и, вероятно, не скоро вышлет мне мои собственные деньги, сданные ему на хранение. Мне обещали сделать распоряжение о возвращении мне лошадей и вестовых.
Было уже темно, когда я покинул штаб и пошел на вокзал поесть. Товарищ, с которым я приехал, пригласил меня к столу, где сидело несколько его сослуживцев и между ними несколько женщин-певиц из кафешантана. Меня угостили вином, на что я ответил тем же, но вообще пили очень немного. Когда, поужинав, мы отправлялись домой, то одна из женщин просила нас проводить ее, и мой товарищ сказал, что это было нам по дороге (я не имел никакого представления об улицах Ляояна). Мы сели каждый на рикшу и поехали. Было совершенно темно. Скоро рикши остановились около какого-то здания (позднее я узнал, что это было только что закрытое распоряжением начальства увеселительное заведение «Шато-де-флёр»). Едва я стал на землю, как меня окликнул часовой и сказал, что вход воспрещается. Я ответил ему, что и не собираюсь никуда заходить, а еду дальше. В ту же минуту из темноты вынырнула фигура молодого офицера, который, приблизившись ко мне, грубым голосом крикнул на меня: «сюда вход воспрещается», и повернулся, чтобы уходить. Я сказал ему: «г. офицер, пожалуйте сюда; вы, верно, не видите, что говорите штаб-офицеру». Он вторично заорал: «Повторяю, входить нельзя». Тогда я крикнул на него: «Возьмите под козырек». Он еще более возвысил голос и закричал: «Держите сами под козырек, потому что я передаю приказание командующего армией». Я сказал ему: «Приказываю вам, как полковник, взять под козырек и разговаривать вежливо». На это офицер