Я привык вообще к безобразному поведению наших офицеров в отношении дисциплины и вежливости, и поэтому этот безобразнейший факт меня не удивил, а начать расследование было некогда, и я решил забыть о нем. На рассвете следующего дня я нашел себе место в поезде, отвозившем на станцию Гайчжоу телеграфную роту, и таким образом мог с полудня приступить к возложенной на меня работе. Я уже сидел в вагоне, когда посыльный нижний чин вручил мне экстренный конверт от коменданта главной квартиры, требовавшего меня немедленно к себе по делам службы. Я отправился к нему и был встречен более чем нелюбезно. Вот наш разговор:
Полковник Розальон-Сошальский. – Почему, прибыв в Ляоян, вы мне не явились?
Полковник Дружинин. – Я был вчера у вас, но не застал вас дома.
Р.-С. – Вы должны были оставить свой адрес в книге моей канцелярии, а то я должен был вас разыскивать.
Д. – Я не мог оставить своего адреса, потому что не знал, где остановлюсь, и спешил явиться в штаб по служебному требованию.
Р.-С. – У вас был инцидент с моим офицером, на которого вы позволили себе кричать, и он принес на вас жалобу.
Д. – Наоборот, ваш офицер позволил себе против меня дисциплинарный проступок.
Розальон-Сошальский повернулся к двери и вызвал офицера (не помню его фамилии), которого спросил: «этот полковник?» Тот ответил: «этот», и был отпущен.
Р.-С. – О вашем поступке доложено командующему армией, и он приказал вам явиться к нему в три часа дня сегодня.
Я видел, что разговаривать с этим зазнавшимся господином не стоило, и ушел, но, так как приказание командующего армией заставляло меня нарушить приказание генерал-квартирмейстера: немедленно отправиться в Гайчжоу, то я направился к последнему и доложил ему обо всем. Генерал Харкевич приказал мне оставаться в Ляояне, а на мой вопрос, как же будет теперь с порученными мне стратегическими рекогносцировками, не задумываясь, ответил: «поручим (или найдем) другому».
Итак, следовательно, благодаря интриге командира полка меня отстранили от обороны и наблюдения побережья, что я исполнял вполне успешно, а теперь, благодаря дерзости и не дисциплине какого-то мальчишки, исполнявшего функции в главной квартире особы командующего армией, меня отставили от серьезнейшего дела рекогносцировок будущих полей сражения и путей наступления японских армий с юга. Я догадался, что участь моя решена, т.е. решено от меня избавиться; и еще бы: бывший военный министр, много способствовавший моему удалению из армии в мирное время, конечно, не был доволен моим возвращением в ее ряды помимо его желания. Меня уже успел очернить в его глазах Воронов, а теперь был такой благоприятный случай выставить меня просто скандалистом (не надо забывать, что именно наше офицерство страдало на войне двумя пороками – безнравственностью и пьянством, за что его карает и общественное мнение). Я не ошибался.
В 3 часа дня меня впустили в роскошный павильон, охраняемый почетными часовыми, меблированный специально для нескольких часов приемов Куропаткина, потому что он жил в поезде, стоявшем тут же на особом тупике. Изящная мебель, ковры, люстры – все в новом стиле – производили отвратительное впечатление [5]: идет война, а командующий обставляет себя такой роскошью, забывая, что не роскошною мебелью, люстрами и гардинами завоевывается на театре военных действий, да и где бы то ни было, престиж и авторитет начальника. Вошел Куропаткин, и вот как мы беседовали.
Прежде всего он прочитал мне доклад начальника штаба армии, сущность которого гласила: полковник Дружинин, согласно донесения командира полка, возмутил против себя самого командира и все общество офицеров, а потому полковник Воронов просит или сдать полк, или убрать полковника Дружинина; в чем состояли мои провинности, сказано не было, а просто указывалось, что я был возмутительным человеком. Затем мне милостиво предоставили сказать кое-что в свое оправдание, почему я изложил подробно все вышесказанное о проступках офицеров, обслуживании ими телефона и придирках ко мне Воронова. Куропаткин несколько раз только проговорил одно слово: «странно», а когда я кончил, то добавил: «а вот еще жалоба коменданта главной квартиры, свидетельствующая о вашем безобразном поведении». На это я доложил: «оправдываться по этой клевете я не буду; если угодно допросите тех, кто были со мною, и вам скажут, что ничего подобного не было». На это последовал ответ: «я дознания делать не буду, а, по докладу начальника штаба армии, вы подлежите высылке из пределов армии». Вся кровь бросилась мне в голову, но в силу дисциплины я сдержал себя и сказал: «Слушайте, ваше высокопревосходительство, я приехал сюда не для того, чтобы делать карьеру, которую в своей жизни уже сделал дважды: один раз в армии, о чем известно вашемуму высокопревосходительству, а затем в Министерстве путей сообщения, о чем можете справиться. Сюда я прибыл только для того, чтобы сложить свою голову за отечество, а так как у вас теперь сражаются только на реке Ялу, то я и прошу вас меня туда отправить, где я постараюсь избавить вас от себя». Куропаткин помолчал несколько секунд и высокопарным тоном (он уже страдал манией величия) вымолвил следующее: «Я хочу дать вам возможность стать на ноги и поэтому посылаю вас в распоряжение генерала Засулича, но помните, что посылаю вас туда без права командования чем-нибудь; по своему чину вы должны командовать несколькими ротами и сотнями, но вы командовать не будете, а только будете водить разъезды». Я сказал, что благодарю и за это и прошу три дня времени на приобретение лошадей. Вот каким образом я был разжалован из полковников (еще в мирное время пользовался правами командира отдельной части) в хорунжие, или даже в урядники, так как разъезды водят и те и другие. По странному взгляду в эту кампанию (что довольно неправильно) сотенные и эскадронные командиры в разъезды не ходили.
Конечно, беседа с Куропаткиным была столь унизительна и тягостна, что не понимаю, как только сознание дисциплины заставило меня ее выдержать, ибо выслушивать такую оскорбительную речь человеку, решительно ни в чем не повинному и только строго исполняющему долг службы, было просто возмутительно. Странно, что, во все время этой довольно продолжительной пытки внутренний голос настойчиво твердил мне: подожди, посмотрим, что будет дальше; такие шутки не доведут до добра, и не будет ли в этом павильоне сидеть японский главнокомандующий, и не для него ли все здесь приготовлено. К несчастью, я не ошибся, и 23 августа это предчувствие обратилось в исторический факт, ибо павильон Куропаткина, вместе с венчавшим его георгиевским флагом, достался Ояме в самом