На это последнее категорическое приказание наместника (от 28 мая) последовал по телеграфу ответ командующего армией – официальный, который и представляет из себя окончательное согласие генерала Куропаткина на исполнение операции Вафангоу. Приводим его дословно и предлагаем надлежащее к нему освещение:
Телеграмма генерала Куропаткина к наместнику 30 мая
*3 и 4 июня граф Келлер во главе 7¾ батальона, почти без артиллерии, произвел наступление к г. Фынхуанчену и совершенно беспрепятственно занял Сейлючжан, находившийся всего в 25 верстах от Фынхуанчена; все передовые японские части уходили без выстрела. Следовательно, армия Куроки еще не была готова к активным действиям.
Телеграмма заканчивается следующими словами: «С прибытием головы 10-го корпуса можно будет усиливать войска, двинутые к югу, войсками 10-го корпуса». Эта фраза представляет из себя пустые слова, ибо когда еще могли прибыть войска 10-го корпуса и попасть к Штакельбергу; и без того время для наступления было уже упущено. Но зато слова имеют огромное значение как заключение исторического документа. Действительно, все предшествующее, в нем сказанное, клонит к тому, чтобы признать задуманную операцию наступления абсурдной, ненужной, даже слишком рискованной, по той простой причине, что и у Штакельберга было слишком мало сил для нанесения решительного удара, и у самого Куропаткина их оставалось слишком мало для обеспечения операции… Следовательно, наместник, пожалуй, мог принять такую депешу за решительный отказ наступать, но это никак не входило в планы Куропаткина, ибо он мог рисковать следующим: «Вдруг погибнет Артур, и тогда ответственность за его участь, уже возложенная на Куропаткина, будет поставлена ему на счет. Так вот это обещание усилить Штакельберга войсками 10-го корпуса и уничтожало отказ наступать: «Я был готов выручать Артур, для чего сосредоточил все, что мог, и имел в виду сосредоточить еще».
Казалось бы, за глаза достаточно этого официального, так сказать, командного документа генерала Куропаткина, чтобы выяснить его роль по организации и по выполнению операции наступления на юг отряда барона фон Штакельберга с целью выручки Порт-Артура: не отказываясь от операции, обрисовываемой им самим невыполнимою, он тем не менее признает ее необходимость и старается лишь, на случай неудачи, заранее сложить с себя всякую ответственность; в то же время медлит, упускает благоприятное время, производя наступление на две недели позднее, чем это ему было указано, и наконец ограничивается назначением слишком малых сил, имея полную возможность воспользоваться еще по крайней мере силами одной дивизии.
Но интересно рассмотреть еще два тоже официальных документа за подписью Куропаткина, только не столь командные, а именно: его писем наместнику от 26 и 29 мая. Содержание их в сущности одно и то же; первое гораздо пространнее, а потому ограничиваюсь приведением здесь дословного содержания второго, которое вместе с тем является ответом на полученное командующим Маньчжурскою армиею сообщение, что на него возлагается ответственность за участь Артура.
Письмо от 29 мая
Я не виноват в том, что еще до войны был составлен какой-то план военных действий. Однако этот план был утвержден и, следовательно, признан мною в качестве военного министра – администратора в С.-Петербурге, но, конечно, я не ожидал, что мне же и придется считаться с ним в качестве полководца на Маньчжурском театре военных действий.
Сосредоточение производилось по плану, согласно которого считалось, что главная опасность угрожала не к стороне Порт-Артура, а со стороны высадки у Инкоу и Гайчжоу. Поэтому было отклонено и представление об усилении гарнизона. В апреле армия не готова была еще к активным действиям, т.к. было неизвестно, куда японцы направят большую часть своих сил.
Виноват флот и, вероятно, Засулич, который, однако, как это ни странно, продолжал командовать войсками.
Неудача флота 31 марта и переправа противника через Ялу отразились крайне невыгодно на нашем положении.
Опять виноват флот и, вероятно, генерал Зыков, посланный к Вафандяну помешать высадке, но даже не взглянувший на это интересное упражнение. Я не виноват в том, что все еще предполагал выполнять некий существовавший на бумаге план действий, по которому следовало действовать и японцам, но они не оказались для этого достаточно джентльменами.
22 апреля началась высадка у Бицзыво, но флот ей не препятствовал. Армия, несмотря на некоторые принятые меры, также не могла помешать высадке.
Последняя еще не давала вполне точных указаний о дальнейших планах японцев. Концентрическое наступление трех армий представлялось возможным.
Я не виноват в том, что мне давали все кавалерию, которая в горах бесполезна, а мне была так нужна пехота… Но ведь, собираясь на войну, я не мог не знать, как военный министр, какие войска мне будут присылать.
Между тем с 29 марта по 1 мая последовал перерыв в подвозе пехотных частей армии, которая заключала в себе 78 батальонов.
Я не виноват, что тотчас по прибытии своем в Ляоян, я немедленно занялся установлением и развитием своих престижа и величия, для чего потребовалось создать тысячный, стоивший миллионы рублей, штаб… Я сидел в Ляояне и ничего не ведал о противнике, а между тем ожидал его со всех сторон… даже нашествия китайцев – хунхузов из долины Ляохэ, в полной возможности чего меня уверил храбрый стратегический генерал Косоговский.
Необходимость заблаговременно выяснить направление противника повела к разброске армии, которую депешей от 28 апреля приказано было устранить.
Ведь и я думал иногда о возможности активных действий, так как им обучают в военных академиях, и в своих письмах начальству я не раз академически рассуждал о таковых.
В мае армия усилилась, и было приступлено к разработке планов наступления, как против Куроки, так и на юг, что совпало с письмом 8 мая.
Я не виноват, что японцы решили действовать не согласно с каким-то планом, созданным и мною утвержденным до войны.
А только что – за 10—12 дней – Куропаткин решительно отклонил этот способ действий и признал во всех отношениях более удобным наступать