Необходимость принять решительные меры после Тюренчена видна из того, что уже через неделю Куропаткин нашел нужным отозвать Засулича и передать его отряд графу Келлеру [11], но эта была только жалкая полумера: Засулич получил в командование другой корпус (2-й Сибирский) и, следовательно, не понес заслуженной кары. Восточный отряд, конечно, выиграл, получив начальником человека идеальной храбрости и самоотверженности, преданного не только делу родины и армии, но и военному искусству, с высшим военным образованием, глубоко честного, не боявшегося ни недовольства начальства, ни инцидентов, и не бившего на мелкую популярность. К сожалению, этому герою пришлось своею жизнью искупить развратное командование своего предшественника, и хотя он успел заслужить себе вечную память и славу, но не ему довелось доставить лавры русскому оружию. Я убежден, что если бы не роковая шрапнель, разорвавшая доблестную грудь графа, то в дальнейшем ходе военных событий он оказался бы выше многих тех, которые через несколько недель после его кончины пожали то, что он посеял, и заслужили себе победный ореол. Мир праху его, вечный покой и бесконечная благодарность сынов родины, служивших под его начальством. Полумера Куропаткина состояла еще в том, что он оставил Орановского начальником штаба при Келлере и вообще не тронул больше никого; я не считаю генерала Трусова, удаленного в момент Тюренченского боя; его роль до сих пор еще не вполне выяснена; а также полковника Громова – командира полка, оставившего поле сражения, который продолжал оставаться в армии, занимая тепленькое тыловое местечко по управлению этапами, вероятно, его совершенно устраивавшее.
Я остановился так долго на разборе виновности командного элемента за Тюренченское поражение, потому что это последнее, как сказал уже несколько раз, имело особенное значение для последовавших событий. Роль злосчастного начальника штаба Орановского я выясню, рассматривая деятельность вверенного ему учреждения, с которой ознакомлен в полной мере, отчасти как зритель, иногда состоя при самом штабе, а больше всего как строевой офицер Восточного отряда и начальник многих самостоятельных отрядов.
Нельзя также не остановиться на мотивах, побудивших Куропаткина пощадить виновников Тюренчена, и, мне кажется, я могу выяснить их довольно точно. Существует мнение, что этот человек по своей исключительной доброте не в состоянии покарать кого бы то ни было. Полагаю, что это есть большое заблуждение, тем более что такое предположение представляет само по себе не оправдание, а обвинение нашего военачальника. Полководцу быть настолько добрым, чтобы оставлять без последствий все содеянное начальниками, как крупными, так и мелкими – словом, всеми чинами армии, безнравственно, ибо таким образом будет уничтожена всякая ответственность, а где ее не существует, там дело идти правильно не может, особенно такое, как военные действия, в которых всегда можно найти столько неопределенного, невыясненного, гадательного и потому оправдывающего и смягчающего. Доброта может быть только разумная, например не рубить там головы, где от этого не произойдет ущерба для дела; пощадить же при таких обстоятельствах, когда безнаказанность послужит развратом для войск, преступно и пощады быть не должно, ибо на войне нельзя допускать ни малейшего соблазна. Обратимся к примерам истории, посмотрим на деятельность великих полководцев и увидим, что они не прощали, не щадили, а карали, изгоняли, и никто никогда не ставил им этого в вину; тем самым они способствовали повышению и расширению деятельности своих подчиненных; индифферентное же отношение к деятельности подчиненных убивает энергию достойных, поощряет пороки недостойных и развращает войска. Итак, не безграничная доброта Куропаткина была причиною оставления им без заслуженного возмездия виновников Тюренчена. Настоящая причина состояла в непонимании обстановки, в недоумении, как быть; погром ошеломил не только Петербург, Россию, но и Ляоян; ведь случилось что-то совсем неожиданное; действительно, японцы, хотя и в превосходных над нами силах, и при содействии каких-то грозных морских пушек, но все-таки атаковали, положили сами несколько тысяч бойцов, полезли и не побоялись ни русского имени, ни русского штыка; а русские потеряли свои орудия и отступили в большом беспорядке. Какое разочарование для того, кто так величественно говорил в первопрестольной столице: «терпение и терпение». Оратор не мог не знать, будучи облечен, в продолжение шести лет предшествовавшего войне периода, высшею военною властью, что армия, им подготавливаемая, во многих и многих отношениях была плоха, а больше всего в лице своего командного персонала, начиная от генерала и кончая подпоручиком; но зато существовала непоколебимая вера в русского солдата, в эту серую скотину, которая умеет беззаветно умирать, грудью отстаивая каждую пядь земли, может не есть, не пить, не спать, может ходить раздетой, разутой и выносить все тягости, все лишения. Смысл слова «терпение» состоял в том, что в начале войны серой скотины будет недостаточно, и поэтому придется отступить перед превосходством сил и даже, пожалуй, перед искусством тактики японцев, но затем, когда из России подвезут достаточную массу серой скотины и можно будет ее класть не десятками, а сотнями тысяч, то какой же враг, а тем более япоши, устоит. Фридрих Великий, одержав победу при Цорндорфе, считал себя разбитым и ушел с поля сражения; Наполеон, за которого французы готовы были умирать как один человек, расшибался о грудь русского солдата под Фридландом, Аустерлицем, Бородиным и Ульмом; под Плевной легло 30 000 русских сынов; они умирали богатырями на Шипке в невозможно критическом положении; на Черной речке, под Севастополем, отбитые, расстрелянные, без начальников, богатыри стояли и грозно смотрели на врага, которому и