Русская армия не могла быть воодушевлена идеей национальной войны, ибо не только солдаты, но и офицеры и высшие военные начальники нисколько не интересовались Дальним Востоком. Однако дерзость объявления войны ничтожным, как тогда казалось, по пространству, территории и численности народонаселения государством, коварство нападения на наш флот все-таки могли воодушевить наши войска, хотя, конечно, это воодушевление не могло соответствовать японскому. Если же принять во внимание хорошо мне известные данные, вроде полного отсутствия в нашей армии способных и талантливых, а главное, самостоятельных начальников, наличие неответственного, избалованного и несведущего Генерального штаба, отсутствие образования и дисциплины среди офицеров во всей их массе, то мне было ясно, что, не имея превосходства сил над врагом, а в первое время и значительно уступая ему в силах, нам придется очутиться в крайне тяжелом положении, что война будет серьезна, продолжительна и потребует от отечества и армии небывалых энергии и напряжения. Я утешал себя тем, что все-таки русский солдат представляет из себя превосходный боевой материал, а во время войны, конечно, выдвинутся тотчас наиболее честные, талантливые офицеры, что с первых же выстрелов начнет прививаться дисциплина и ответственность, исчезнут протекция, интриги, карьеризм, зависть и воровство, что, постепенно подвозя войска, усиливаясь, мы соберем армию удовлетворительного количества и качества и все-таки сломим армию врага, не имеющего столь славной боевой истории, как наша. Предчувствовать в момент начала военных действий такое ужасное поражение, какое мне пришлось пережить в составе Маньчжурских наших армий, я, конечно, не мог; я знал только, что борьба будет тяжелая и упорная.
Затем передо мною возник вопрос, касающийся исключительно меня самого. Мог ли я, имел ли я право в данную минуту, когда враг посягнул на честь и достоинство моего отечества, продолжать оставаться мирным гражданином и не стать в ряды боевой армии, не вернуться к тому делу, к которому чувствовал призвание, привык служить с самых юных лет и, конечно, сознавал в себе силы и энергию быть полезным. Я мог покориться участи быть вынужденным уйти из рядов армии в мирное время, когда ничто не угрожало отечеству, тем более, что, я знал это наверное, стоявшие в то время у высшей военной власти люди не позволили бы мне вернуться; но теперь я считал своим долгом перед отечеством стать в ряды его защитников и отдать свою жизнь за святое дело России.
Весь день 27 января ходил я по улицам столицы, толкался в редакции газет, страстно желая получить какие-нибудь сведения о событиях, и иногда совершенно забывал, что сам я не был военным. Ночью я принял бесповоротное решение немедленно обратиться к государю и умолять его послать меня на войну. Благодаря содействию некоторых лиц, дело свелось к формальности подачи прошения через дежурного флигель-адъютанта, потому что уже 3 февраля я получил достоверное извещение, что государь император всемилостивейше соизволил разрешить мне вернуться в армию, а ввиду моего желания сражаться соизволил назначить меня в одну из частей войск, расположенных на Дальнем Востоке. Мое прошение было передано военному министру приблизительно в то время, когда состоялось назначение генерал-адъютанта Куропаткина командующим Маньчжурской армией; затем оно, конечно, попало в Главный штаб и там, по странной случайности, провалялось без движения целую неделю. По частным справкам от товарищей я узнал, что оно было направлено в отделение, ведавшее назначениями офицеров Генерального штаба, и оттуда не выходило; говорили, что начальник отделения внезапно заболел и, как раз перед приступом болезни, захватил мое прошение на дом. Желая возможно скорее отправиться на театр военных действий, мне пришлось пережить порядочно беспокойств. В особенности же казалось несправедливо, что милость государя, которой я был осчастливлен, по-видимому, почему-то досаждала бюрократам Генерального штаба. Я обратился в Канцелярию главной квартиры и просил о содействии. Мне посоветовали подать жалобу на Главный штаб, но как раз в день посещения мною этого учреждения, я узнал, что Главный штаб экстренно затребовал мои бумаги из Управления железной дороги. Я отправился за ними в Министерство путей сообщения, так как был причислен к Министерству. Там мне устроили все в одну минуту, и я явился в Главный штаб. Меня послали сперва в отделение Генерального штаба, но там заявили, что прошение уже передано в отделение, ведавшее определением на службу из отставки. Войдя в это отделение, я тотчас узнал в его начальнике одного из многочисленных офицеров, состоявших при начальнике Главного штаба. О, сколько таких досиживаются до тепленьких местечек! Я знал, что этот господин не из симпатизирующих мне, и потому приготовился на всякие трения. Действительно, полковник Лукьянов объявил мне следующее: «Вас, как кавалериста, следует назначить в Приморский драгунский полк, что особенно удобно, потому что командир полка старше вас в чине, а почти все командиры стрелковых полков моложе вас; но так как в Приморском полку нет вакансий, то приходится назначить вас в пехоту». Конечно, я был бы счастлив служить и в сибирских стрелках – лишь бы сражаться, но естественно, что человеку, сознательно, по призванию служившему в одном роде войск, приятнее попасть в свою сферу, в коей он чувствует себя опытнее и сильнее; да и для пользы службы всегда выгоднее эксплуатировать способности человека согласно его призвания. Ввиду сего я попросил полковника объяснить эти доводы исправлявшему должность начальника Главного штаба и указать, что сверхкомплект на войне не может быть вреден. На это я получил резкий ответ, что все равно ничего не выйдет. Нечего делать, пришлось обратиться к протекции, и через час у меня в руках было письмо от имени высокопоставленного лица,