б. Никоим образом не следовало назначать добровольцев – офицеров в кавалерию, т.е. в казаки, по следующим причинам: на театре военных действий находилось всего 3 полка регулярной кавалерии, а следовательно, их всегда и с избытком можно было комплектовать офицерами из строя, которым приходилось отказывать, ввиду огромного числа желающих; ими же следовало комплектовать и казачьи части, так как это были все надежные испытанные люди, и они такими и показали себя на войне. Между тем именно среди добровольцев-офицеров из запаса и даже из пехоты было наибольшее стремление попасть в казаки по весьма простой причине: бракованный, негодный материал понимал, что в кавалерии была меньшая опасность попасть под действительный огонь (конечно, при личном желании, но, к сожалению, это было на самом деле). Я посмотрел бы, поехали ли бы такие любители сражаться в рядах стрелков под Ляояном, Шахэ – Бенсиху и Мукденом, где офицеры иногда погибали славною смертью до последнего; конечно, всем этим блестящим кавалеристам было несравненно отраднее получать свои награды под фирмами Ренненкампфа, Мищенко и Самсонова. Такие офицеры являлись настоящим бременем для сотен, в которые назначались, требуя лошадь, денщика, вестового и, конечно, на руки все довольствие лошади; в разведке они пользы не приносили, в бою уклонялись, и все это совершенно безнаказанно, потому что, по сравнению с пехотной боевой службой, были всегда вне фактического контроля своих начальников.
Ни одной из перечисленных мною мер Главный штаб не озаботился. Он, правда, одинаково нелюбезно встречал каждого офицера и старался его не допустить в действующую армию, но зато молодежь обращалась к протекции и получала все, что искала, т.е. деньги и назначение в казаки. Приведу несколько примеров: в один казачий полк прибыли три таких экземпляра; один прослужил несколько месяцев в драгунском полку нижним чином во время турецкой войны 1878 года; затем был все время в отставке и теперь пожаловал в чине хорунжего, имея 50 лет от роду и принеся лишь познания по драматическому искусству и полицейской службе; этому надо было расплатиться с долгами; другой был удален из пехоты за подозрительную игру в карты, а третий, тоже преклонного возраста, даже неизвестно когда и где служил. Все трое были в самом скором времени отправлены в тыл на нестроевую службу. Знаю подъесаула, который даже не доехал до полка, а сперва прилип к одному штабу, потом к другому, не слышал ни одной пули, прикинулся контуженым, эвакуировался и долго разыгрывал героя не только в России, но и во Франции. О, сколько таких! За что были брошены на них государством не одна сотня тысяч рублей!
Если мне возразят, что, обставляя так строго и скупо, дело поступления в армию волонтеров-офицеров, мы лишились бы, может быть, многих из них, то уверенно повторяю, что мы могли комплектовать казаков из строя регулярной кавалерии, а, отказав в приеме вышеобрисованным типам, только избавили бы армию от негодного элемента. Тот, кто действительно хотел сражаться, сумел бы попасть на войну и не на казенные деньги.
Мне пришлось остановиться в Москве, и я был там как раз в то время, когда отправившейся из С.-Петербурга командующий русской Маньчжурской армией принимал напутствие Первопрестольной столицы, в ответ на которое он изрек исторические слова: терпение и терпение. Откровенно сказать, в то время я не обратил на них никакого внимания, и вот почему: война есть такое серьезное и страшное дело, которое несравненно более чем какое-либо иное историческое событие зависит от слишком разнообразного и бесчисленного количества элементов, а потому предсказать заранее исход борьбы между двумя могущественными державами слишком трудно, если не невозможно. Конечно, когда идет речь о состязаниях несоизмеримых по своим силам величин, например Турции с Грецией, Англии с Трансваалем, Европы с Китаем, то вряд ли можно сомневаться в торжестве сильнейшего над более слабым, но ко времени открытия военных действий на берегах Тихого океана, в начале 1904 года, несмотря на кажущуюся колоссальную мощь России, всякий здравомыслящий человек понимал, что именно на своей дальневосточной окраине она была слишком уязвима, благодаря пространству и времени, потребным для сосредоточения ее сил и средств, а маленькая Япония, равная, однако, по количеству народонаселения Германии, вероятно, набралась сил, если дерзнула посягнуть на честь и достоинство Европейского колосса. Следовательно, в данном случае никакие речи, фразы и слова, в смысле предсказания результатов войны и даже ее хода, исходившие хотя бы и из уст главного руководителя нашей вооруженной силы, призванного отстаивать честь и достоинство России в Маньчжурии, не могли иметь никакого значения. При той неподготовленности к войне на Дальнем Востоке и полном ее нежелании России, при той, к сожалению, для нее полной неожиданности, какая оказалась на самом деле, разве можно было что-нибудь предвидеть в начале марта 1904 года?
Конечно, такая обстановка (туманная) никоим образом не должна была казаться русским людям безнадежной, ибо наш славный исторический опыт говорил, что наше отечество не раз испытывало тягчайшие бедствия, но всегда выходило из них торжествуя и побеждая. Если даже считать, что в минувшем столетии обе наши последние войны: 1854—1855 и 1877—1878 годов были неудачны (последняя только политически, потому что стратегически мы победили, сокрушив