Весна рыдала Черту в трубку, потом мне в трубку, Ваньке и Даше тоже. Самое страшное, говорила она, в том, что они улыбались. Когда Весна их нашла, они улыбались. Будто все самое хорошее – оно с ними уже случилось. В это было невозможно поверить, мы будто выбрали в это не верить. Будто в нашем универсуме Света и Дима остались живы, будто мы не были на похоронах, естественно, они и в смерти остались рядом, в соседних могилах, будто ничего этого не было, и если мы будем звонить достаточно настойчиво – они возьмут трубку непременно. Мы будто просто решили дать им немного времени для себя.
Может быть, Дима соберет наконец всю храбрость в кулак и сделает Свете предложение. Или она, психанув, это на нее похоже, перехватит инициативу и сделает его сама.
Все продолжалось. Будто только вращение этой карусели стало еще и еще быстрее, дни сменяли друг друга, были долгими, мы рано вставали и поздно ложились, тогда казалось чертовски важным – успеть как можно больше, посмотреть как можно более широко раскрытыми глазами, прожить как можно ярче. Мы продолжали нестись вперед, потому что как-то иначе было просто невозможно. Даже представить.
Пока однажды Ваня не пропустил сплав на байдарках. В целом Ваня всегда опаздывал везде. На целую жизнь. Это было в его духе, и мы думали, что на лето нам достаточно катастроф, поэтому никто не заподозрил ничего ужасного. Мы звонили ему около часа, пока Весна не расхохоталась и не сказала: «Ну спит, по-любому! Последний раз в сети был в шесть утра, нормальные люди в это время уже на утреннюю пробежку встают, пусть поспит». И тогда на байдарках мы отправились без него.
Вот только когда мы вернулись, Ваня все еще не отвечал на звонки.
Тогда мы поехали к нему. Я помню, как Черт высадил дверь. Помню, что в квартире странно пахло, было лето, и этот запах, как мне тогда казалось, впитался прямо в мою кожу, я после долго, очень долго стояла под душем в надежде, что это пройдет. Но я уже тогда понимала, что это останется со мной навсегда. Что запах въелся. Что я теперь не смогу от этого избавиться, даже если очень сильно захочу.
Ваня лежал на полу в луже собственной рвоты. Потом нам сказали, что он пил и гулял всю ночь, пока организм не сказал ему «нет». Будто он просто не мог остановиться. Будто его вела чья-то злая воля.
Одно я знала точно: Ваня алкоголиком не был. Ваня любил вкусно поесть и вкусно выпить, но это никогда не было… Так.
Было девять дней Свете и Диме. Кто-то говорил нам, что мы бессовестные.
Я тупо смотрела на мертвого Ваню. И думала, что мы все даже не дотянули до Клуба 27.
Это была моя единственная мысль. А больше – ни единой.
Все продолжалось, это похоже на туман, а ты несешься на огромной скорости, и из-за тумана реальное расстояние до объектов искажается. Все это – огромная оптическая иллюзия. Я все чаще повторяла себе, что все это ненастоящее.
Все это – ненастоящее.
Когда Дашу нашли в своей постели, раздувшуюся до неузнаваемости, – сказали, что ее укусило какое-то насекомое и она умерла от анафилактического шока – я хохотала как безумная, Черту пришлось выводить меня на улицу. А я все смеялась, хохотала так, будто это – самое смешное, что со мной случалось.
«Ты знаешь, – говорю я, глядя ему в глаза, Весна неловко вталкивает мне в руки чашку с чаем, пахнет травами, весной и Весной. – Я ведь думала, что Дашка врет все про свои аллергии. Я все думала, что она – просто девочка, которая кричала: „Волки!” А оказалось… А вот оно как оказалось».
Может быть, я ничего не знала о Даше. Может быть, я вообще ничего не знала.
И это было всего лишь вопросом времени, пока на своем недавно отремонтированном, насвеже извлеченном из гаража мотоцикле не разбился Черт. Он ехал забрать Весну, чтобы мы все втроем смогли… Я даже не помню, если честно, что именно мы должны были сделать, куда именно поехать, все это кажется таким малозначительным теперь. Он будто чего-то испугался, будто что-то увидел. На таком ровном участке дороги разбиться было просто невозможно. Говорят, Черта чуть ли не пришлось соскребать с ограждения.
Я сама не видела. Мне просто так сказали.
Но мы с Весной едем с кладбища – мы теперь как какая-то ВИП-секция, там целая аллея из наших друзей, наших мертвых друзей, – и Весна говорит: «Надо всю боль выкричать, выплеснуть!» – и мне кажется, это бред сивой кобылы, но мы врубаем музыку на максимум и кричим: «ЭТОТ ПАРЕНЬ БЫЛ ИЗ ТЕХ, КТО ПРОСТО ЛЮБИТ ЖИЗНЬ» [50]. Нет ничего более умного, более изобретательного в данный момент, правда.
Тогда я говорю Весне, я вижу нас обеих в зеркале заднего вида, мое лицо искажается, и себя почти не узнаю.
Возможно, я просто не хочу себя знать:
– А ты знаешь, мне ведь всегда нравился Черт.
Это теперь очень просто сказать. Это теперь не имеет ровным счетом никакого значения.
Весна улыбается мне, не смотрит на меня. Улыбается только в зеркало.
Между мной и ей все очень просто.
Весна улыбается, и ее лицо я тоже практически не узнаю, что-то в ней меняется, становится почти хищным: «Знаю», – отвечает она таким же ровным тоном, между мной и ей все очень просто, я вижу, как стрелка спидометра ползет все выше и выше, и меня это абсолютно не заботит. В моей голове все смешалось, она, Черт, все наши друзья, все это какой-то безумный набор, и мне кажется, что я как никогда близка к ответу, но все равно почему-то не могу схватить его, извивающийся, как кометы хвост. «Тебе нравился Черт, всю жизнь по нему сохла. Знаешь, я даже думаю, что, если бы у тебя был еще годик, все бы у вас получилось. А ты нравилась Ваньке, но он бы никогда не сделал этот шаг».
Весна улыбается. Впервые за все время нашего знакомства мне не по себе. Зубы у нее становятся мелкие-мелкие, как у хищного зверька. Или они всегда такие были?
…И в гостиной при свечах… он