– Тигра? – переспросила Яньлинь, будто могла ослышаться. – Ты охотилась для него?
– Всех, кто умирал в ходе его экспериментов, он отдавал тигру. – Лицо ее больше напоминало фарфоровую маску. – Я отдавала тигру. Мы попали с ним в руки к тому человеку в одно время. Я была девочкой. Он – тигренком. Я растила его и наблюдала, как он становится людоедом. И все равно любила его.
Яньлинь смотрела на нее. По белой коже, начинаясь под челюстью и переходя на шею, бежал сероватый шрам.
– Это след от его когтей?
Бай Ху кивнула и опустила руку, отняв пальцы от золотых лепестков. Острый коготь хучжи на ее указательном пальце срезал несколько цветков.
– Однажды, когда тот человек спал, я украла ключ от клетки. И отперла ее. Я думала, что тигр убьет нас обоих, но меня он почему-то пощадил. Мы стали свободны. Только вот уже через неделю я узнала, что в соседнюю деревню пришел зверь и убил пятерых человек. Тот тигр, которого я вырастила и выпустила, продолжил губить невинных людей, потому что с детства не знал другой пищи.
– И что ты сделала?
Бай Ху повернулась к ней, посмотрела в ответ бездонной мертвой чернотой глаз.
– Я взяла меч и пошла в горы. Я убила своего тигра.
* * *
– Какие красивые. – Лунъян поболтал в воздухе ногами, обутыми в новенькие тигриные тапочки, полученными в подарок на четвертый день рождения. – Цзецзе сама их сделала?
Яньлинь улыбнулась, заглядывая в восторженные глаза брата. Его так просто было удивить. Несмотря на то что он рос в роскоши, среди нефрита, шелка и золота, Лунъян радовался каждой мелочи. Размахивая руками, рассказывал Яньлинь о том, как бабочка села ему на голову, или вел ее смотреть на каждый распустившийся в саду цветок.
– Конечно, сама, – кивнула Яньлинь, – они будут хранить тебя от всех бед. Только не ругайся с ними, маленький дракон.
– От всех бед? – переспросил Лунъян. – Даже от гнева отца?
Глаза его потускнели, у Яньлинь заболело сердце.
– Они защитят тебя от болезней и злых духов, а от гнева отца защищу тебя я, – пообещала Яньлинь, и Лунъян, мгновенно снова развеселившись, бросился к ней в объятья.
А шестнадцать лет спустя раздраженно оттолкнул ее руку.
Анфилада, по которой они шли, из-за желтоватой белизны камня всегда наводила Яньлинь на мысли о позвоночнике огромного дракона. Словно многие века назад он лег здесь, чтобы умереть, а после вокруг его скелета вырос Запретный город. Сейчас же другой дракон, совсем еще маленький, умирал на ее глазах.
Лунъян прислонился к стене, тяжело и хрипло дыша. Кожа его на контрасте с камнем выглядела серой. Закашлявшись, Лунъян закрыл рот платком, но Яньлинь все равно успела заметить кровь.
– Хватит, цзецзе. – И все же в голосе его слышалась та сталь, что Яньлинь помнила у отца. – Ни о войне, ни о бессмертии мы больше говорить не будем. Я не хочу с тобой ссориться.
Яньлинь тоже не хотела с ним ссориться, но…
– Почему ты слушаешь тех советников, что просто хотят нажиться на войне, ведь их сыновья служат в армии, а семьи занимаются производством оружия, но не слушаешь, что говорят люди в столице? Никто не понимает, зачем им воевать. Зачем отправлять сыновей, братьев и мужей на смерть.
– Они отправляются не за смертью, а за победой, – отрезал Лунъян, – и это упрочит мое положение как императора.
– Тебя любят как доброго правителя, который заботится о своем народе!
– Любят, но не боятся.
– А ты предпочитаешь страх любви?
Лунъян открыл рот, но не ответил, вдруг покачнувшись в сторону. Яньлинь испугалась, что очередной приступ почти свалил его с ног. Но оказалось, что дело вовсе не в приступе, а в Дунъяне, который на бегу врезался отцу в ногу.
– Папа и тетя что, ссорятся? – спросил он, запрокидывая голову и глядя на них такими же светло-карими глазами, что у них обоих.
– Вовсе нет, – поспешно ответили они хором.
Дунъян довольно покивал, продолжая цепляться за отцовские одежды. Яньлинь лишь вздохнула: очередная ее попытка переубедить брата с треском провалилась. Второй месяц она едва ли не каждый день говорила с ним, приводила множество разных доводов, но ни один не находил отклика.
И с каждой такой бесплодной попыткой сердце Яньлинь все больше наполнялось отчаянием. Однажды, кроме него, там ничего и не останется.
Лунъян, не всерьез отчитывая сына за то, что он опять убежал от слуг и воспитателей, нагнулся, чтобы привычно взять Дунъяна на руки, но тут приступ кашля вновь настиг его. Лунъян бы упал, ударившись головой о колонну, если бы Яньлинь не подхватила его под локоть.
– Ничего-ничего, – улыбнулась она перепугавшемуся Дунъяну, – твой папа просто перетрудился.
«И перепил ртутных эликсиров» [63], – подумала она зло.
Перебросив руку Лунъяна через плечо, она повела его к беседке, мысленно отмечая, что тело брата кажется подозрительно легким. Под одеждами было неясно, насколько сильно он исхудал.
– Все время забываю, какая ты сильная, – усмехнулся он. На бледных потрескавшихся губах виднелись капельки крови.
– Если бы ты тоже занимался духовными практиками, а не травился непонятными зельями, был бы сильнее, – раздраженно пропыхтела Яньлинь.
– Раз так злишься на меня, просто могла дать упасть.
Яньлинь покачала головой. Ну как же он не понимает?
– Я никогда не дам тебе упасть, – ответила она, продолжая поддерживать Лунъяна, обнимая. Почти так же, как раньше катала на спине. Относила на руках в кровать. – Я люблю тебя, даже когда злюсь. Даже когда думаю, что ты не прав. Как бы ты ни ошибался, как бы ни заблуждался, я буду спорить с тобой, но любить. Ничто в этом мире не заставит меня разлюбить тебя.
– Я тоже люблю тебя, даже когда мы ругаемся. – Лунъян улыбнулся.
Яньлинь прикусила губу изнутри, подавляя в себе глупое желание расплакаться.
Но неважно, как сильно они любили друг друга, чувства все равно не могли заставить кого-то из них уступить.
Оставив Лунъяна с семьей, Яньлинь отошла, скрывшись под сенью отцветавшего османтуса, купаясь в его сладком запахе и тепле уходящей весны.
– Иногда мне кажется, что тише тебя приходит лишь смерть, – сказала Яньлинь, неясным чутьем уловив беззвучные шаги Бай Ху рядом с собой.
Та ничего не ответила, лишь замерла за ее плечом.
Яньлинь наблюдала, как брат и его жена увлеченно слушают Дунъяна, показывающего им воздушного змея, и чувствовала, как сердце сжимается от болезненной нежности и предчувствия скорой беды.