— Каким же образом вы с ним сошлись?
Виктор быстро глянул на Евсеева, не зная, как понять его вопрос: не о судимостях ли он припомнил? Наверное, нет. Евсеев смотрел дружелюбно и чуть весело.
— Мы встретились совсем случайно, — объяснил Виктор. — При входе в столовую.
— Остальное понятно, — помог ему Глебов. — Ты вот расскажи, что думаешь дальше делать.
Виктор нагнул голову и судорожно сжал спинку стула: вот оно, пришло время открыть свою душу… Жар бросился в лицо и смешал все мысли. Он стоял потупясь и не мог сказать ни одного слова. Зал, затаив дыхание, ждал: ни одна скамейка не скрипнула. И вдруг грудной девичий голос вторгся в тишину, хватил его за сердце:
— Да что же это, Виктор?
Он не уловил, что именно сказала Люся, но воспринял ее голос, как поддержку. Сердце радостно дрогнуло. Виктор, не стесняясь, поднес к глазам кулак и зло вытер слезы.
— Плохого обо мне больше не услышите.
— У вас все? — буднично спросил Глебов.
— Да, — кивнул головой Виктор.
— Садитесь, — разрешил Виктору Глебов и, обращаясь к собранию, предложил: — Кто желает выступить?
Поднялось несколько рук. Первым получил слово Виталий Горобкин. Он бодрым шагом, словно выходил из строя, приблизился к трибуне, которая стояла тут же, рядом с президиумом, и, кашлянув, четко заговорил:
— Я уже сказал, что был в красном уголке, когда это случилось. Теперь я хочу объяснить, как оно было. Там дело обстояло совсем не так, как здесь докладывал товарищ Орленко. Когда к зашел в уголок, Несветов пел, хорошо пел, и ребята слушали его с интересом. Я сбегал в свою комнату, взял гитару и стал ему аккомпанировать.
— Неслыханно! — перебил его Глебов.
— А почему вы возмущаетесь, товарищ Глебов? — обернулся к председателю Горобкин. — Я ничего в этом не вижу плохого. Петь в уголке никому не запрещено. А насчет того, что Несветов был пьян, как здесь говорят, то я даже не заметил этого. И ничего бы не случилось — повеселились бы и разошлись. Виктор хотел исполнить «Шахтерский вальс», его ребята попросили об этом. Но тут вмешался Сопронкин и говорит: «Давай «По тундре». Несветов был против. Но Сопронкин сказал, что Виктор трусит, и сам запел эту блатную песню. Тогда Виктор перебил его… Не успел он окончить, как пришли ребята и девушки. Ну, и потом с Люсей Лесковой у них разговор произошел, и Несветову стало стыдно за свой поступок. А тут Сопронкин снова зацепил его, сказав, что Виктор пьян, как свинья.
— Он таким и был, — крикнул Сопронкин.
— Если Несветов и допустил в уголке что-то свинское, то только по твоей вине, Петр Сопронкин, — парировал Горобкин, и по залу пробежал легкий смешок. — Ну, после этого, значит, Виктор и толкнул его в шею.
— А надо было в зубы съездить.
— Кто это там все насчет зубов? — спросил Глебов, всматриваясь в ту сторону, откуда послышался голос.
— Я, — из средины зала поднялся Волохов. — Сопронкин поступил как подстрекатель. Но известно, что когда подстрекатель приведен в чувство вовремя, то и драки не будет. А я знаю, что остановить Сопронкина можно, если дать ему по зубам. Его уже так учили, — многозначительно поднял левую бровь Волохов, и кругом, как по команде, грохнул дружный смех. — Если уж мы судим нашим рабочим судом Неcветова, — продолжал он, когда в зале успокоились, — то и Сопронкина надо судить. Я вношу такое предложение.
— Правильно, — раздалось со всех сторон.
Глебов позвонил карандашом о графин и сказал:
— Поступило, товарищи, предложение, чтобы вместе с Несветовым обсудить и поведение Сопронкина. Кто за? — спросил Глебов и, увидев лес рук, констатировал: — Единогласно… Товарищ Сопронкин, пройдите сюда, — и он указал на свободный стул подле Виктора.
— Это кого же судить? — выкрикнул Сопронкин. — Меня, потерпевшего?.. Не выйдет! Я буду жаловаться! Я сам на Несветова в суд подам! У меня коленки сбитые…
— Перестаньте кричать, Сопронкин, и идите сюда, — настаивал Глебов.
— Захочу — совсем уйду, и ничего вы мне не сделаете, у вас нет права меня задерживать.
— Ты можешь уйти, Сопронкин, и никто тебя не будет силой держать, — вмешался Евсеев. — Но мы все равно будем тебя судить.
— Можете, если имеете право, а я пошел! — выкрикнул Сопронкин и торопливо выбежал за дверь.
— В связи с тем, что Сопронкин, проявляя неуважение к собранию, ушел, есть предложение обсудить его заочно. Кто за?.. Единогласно.
Собрание продолжалось. Теперь выступающие большей частью обрушивались на Сопронкина. Народ любит справедливость, а подстрекатели самые несправедливые люди. Ехидство и трусость — их отличительные черты. Они любят провоцировать других, чтобы, оказавшись в стороне, потирать потом руки от удовольствия. Так хотел сделать и Сопронкин, но его вовремя осадили… Это можно было назвать экскурсом ораторов в «теорию о подстрекательстве» (ибо во всяком суде не обходится без того, чтобы не коснулись теории).
— Поздно мы разглядели Сопронкина, — говорила Маша Литовская. — Помню такой случай. Забурился электровоз. Все, кто были поблизости, бросились помогать, а Сопронкин, стоя в стороне, подтрунивал: «Вкалывай, ребята! Работа дураков любит». Прогнали мы его подальше, и на этом дело забылось. А нужно было взять этот случай и обсудить на собрании.
Евсеев не изменил своего прежнего мнения о работе Виктора, но за пьянку с «получки» покритиковал.
— Это ж было при капиталистах, когда шахтеру только и радости, что выпить, а нынче? Хочешь — учись, хочешь — женись, хочешь — играй в футбол… — он вздохнул, и большинство участников собрания поняли, отчего: Евсеев был ярым болельщиком, которому в молодости не довелось играть. — О Сопронкине могу сказать — лодырь. Да вы и сами его знаете. И как его выправить, ума не приложу. Может, в порядке дисциплинарного взыскания перевести его на некоторое время канавки чистить? Как вы думаете, ребята?
— Правильно, перевести, — подтвердили голоса.
Виктор ждал сурового наказания. Еще в начале прений кто-то предложил объявить ему выговор. Он не поверил этому. Но выходит и Евсеев был того же мнения. А что скажут остальные? Виктор готов был принять любое наказание, кроме увольнения. Здесь Люся, здесь товарищи, строгие, но правильные — это показывало собрание. Но почему молчит Люся? Ее мнение для него — все. И хотя он не думал, что она может выступить иначе, чем другие, ему было тревожно и боязно.
— Слово предоставляется Лене Соколу.
По залу пробежало оживление, и Виктор отвлекся от своих мыслей. Леню знали как оратора с перцем, поэтому одно его появление на трибуне уже расположило к нему слушателей, и