И ничего, кроме того, что парень вымахал рослым, своего я в нём не замечал. Вряд ли он мой бастард. Хотя, помнится, когда мой исторический предшественник ездил в Архангельск и Холмогоры, праведным образом жизни он там не отличался. Мял по углам каких-то румяных рыбачек да портовых девок… Но нет. Порода не та.
— Что, вопросом задаёшься, Михайло сын Васильев? Почему здесь стоишь? — нарушил я тишину, тяжело опершись кулаками о столешницу.
Парень вздрогнул от моего голоса, но тут же расправил плечи.
— Царь-батюшка… ума своего скудного не приложу, с чего сподобился я тебе, — ответил он.
Его голос ломался, перескакивая с юношеского петуха на густой, мужицкий бас. Говорил он не как забитый холоп с подростковым трепетом, а обстоятельно, с северной рассудительностью. Ну так и не мужик, не забитый крепостной, с гордостью.
Я мысленно чертыхнулся. Да, слегка я промахнулся. По какой-то глупой инерции памяти я ожидал увидеть если не мужа, то хотя бы зрелого молодого человека. А тут… То ли четырнадцать ему, то ли неполных пятнадцать. Хотя на вид, благодаря поморской кости, дашь все восемнадцать. Я-то губу раскатал получить чуть ли не готового ученого, чтобы сразу в лабораторию его запереть, а получаю недоросля, который пока не так чтобы бегло и читает.
Хотя, одернул я себя, всё равно ведь главное — что читает, умеет. Что на книгу смотрит, как на икону, прости Господи, а не как на растопку для печи. А ещё, судя по донесениям моих ищеек, пишет не так чтобы сильно плохо. Да, выводит свои каракули, сопя от усердия, но, не удивлюсь, если делает это уже сейчас более грамотно, чем мой венценосный реципиент.
— Царь-батюшка, — вдруг снова подал голос Ломоносов, сжав кулаки так, что побелели костяшки. В глазах его сверкнула злая, почти отчаянная искра. — А с чего так с моим батюшкой-то обошлись? Побили его твои люди шибко, когда меня забирали…
В голосе его зазвенела откровенная претензия.
Смертник. Вот был бы на моем месте кто-то другой, а не человек из будущего, знающий истинную цену этому угловатому юнцу, — лежать бы сейчас Михайле на конюшне под батогами. За одну только интонацию, с которой смерд посмел обратиться к императору.
Но я смотрел на него, худую, тянущуюся ввысь фигуру с натруженными, покрытыми мозолями от корабельных канатов руками, и испытывал к этому мальчишке почти мистический пиетет. Человек, способный в одиночку возвысить русскую науку на небывалую величину. Титан.
Всякие там Остерманы, хитроумные Бестужевы, вороватые Меншиковы и изворотливые Шафировы — всё это тлен. Временщики, проходные фигуры на шахматной доске истории, если сравнить их с тем иррациональным чувством величия будущего, которое я испытывал сейчас к Михайле Васильевичу.
Именно поэтому на второй неделе своего осознания в новом теле я, едва разобравшись с самыми срочными делами, первым делом послал за ним. Даже не удосужился как следует покопаться в памяти, чтобы высчитать его точный возраст.
Впрочем, а может, оно и к лучшему? Глина еще сырая. Будем лепить.
Я медленно обошел стол и приблизился к нему вплотную. Ломоносов вынужден был задрать голову, чтобы смотреть мне в лицо, но взгляда не отвел.
— Жить будешь при императорской мастерской, — веско, чеканя каждое слово, произнес я. — Сам учеником станешь. Будешь смотреть за всем, как устроено. Спрашивай у Андрея Константиновича Нартова обо всякой механике — он мой главный токарь, голова светлая. У военных инженеров спрашивай, как пушки льют да фортеции строят.
Я подошел к окну, за которым серело петербургское небо, и указал пальцем на шпили верфей.
— Книги тебе и другим ученикам в доступе будут. Всё, что есть в Петербурге по механике, кораблестроительству, по иным укладам производственным — всё это будет у вас для изучения. Но запомни, Михайло. — Я резко обернулся и впился в него тяжелым взглядом, от которого парень всё-таки вздрогнул. — Если иным ученикам читать и учить книги не обязательно, а лишь желательно… то ты — обязан. Понял меня? Это мой тебе царский указ.
Немой вопрос буквально застыл на широком, скуластом лице Михайлы. Он переминался с пятки на носок, нервно теребил край своего грубого кафтана. Губы его плотно сжались, но в глазах горело такое жгучее любопытство пополам со страхом, что было ясно: парня просто распирает изнутри. Он силился понять: почему он? С чего вдруг сам император выдернул его из родной северной глуши?
— Ну, не томи. Спрашивай, что хотел, — позволил я, тяжело опустившись в кресло с высокой спинкой и закинув ногу на ногу.
Михайло тяжело сглотнул. Кадык на его худой шее дернулся. А затем, словно бросаясь в ледяной омут с головой, он выпалил скороговоркой, краснея до самых корней жестких волос:
— Царь-батюшка… Прикажи тогда и тем языки укоротить, кто матушку мою порочит! Болтают злые люди… мол, в блуде она меня прижила. От тебя, государь! — Парень сжал огромные кулаки и шумно выдохнул через нос. — Да не бывает такого! Честная она жена была. Да и с батюшкой моим, Василием Дорофеевичем, не забалуешь. Он бы любому хребет переломил, будь кто посмел от матушки блуда потребовать! Хоть бы и…
Он осекся, побледнев, осознав, кому он сейчас посмел угрожать отцовским гневом.
Я усмехнулся уголком губ, хотя внутри всё неприятно сжалось. Да уж. Знал бы ты, парень… В моем будущем, откуда я родом, эти околонаучные байки о том, что гениальный Ломоносов — незаконнорожденный сын Петра Великого, будут гулять из столетия в столетие. И, учитывая буйный нрав и неуемную похоть исторического Петра, наплодившего бастардов по всей России-матушке, дыма без огня в глазах потомков не было.
Признаться честно, в первые дни я и сам пытался копаться в чужой, доставшейся мне по наследству памяти моего венценосного реципиента. Пытался выудить хоть что-то о давних поездках в Архангельск и Холмогоры.
Куда там! При попытке вспомнить те визиты на Север, в голове вспухала тупая боль. Всплывало лишь сплошное хмельное марево, звон кубков, корабельные пушки да откровенно похабные сцены в жарко натопленных банях. Лиц не было видно, рубанок, корабельная доска, вино… Только еще потные, смеющиеся девки. От этих воспоминаний настоящего Петра мне, человеку из другого века, становилось банально стыдно.
Я снова внимательно всмотрелся в парня. В этом подростке, еще не набравшем солидного веса, угловатом, но уже по-медвежьи широком в кости, при особом желании все же можно было найти мои — точнее, петровские — черты. Тот же исполинский рост, та же челюсть, та же неуемная, дикая энергия во взгляде. Но