Впрочем, придворным сплетникам это не объяснишь. Сам факт: император отправляет агентов на край географии, притаскивает во дворец какого-то поморского недоросля — пусть и из крепкой семьи, но всё же смерда, — селит при своих личных мастерских и удостаивает аудиенции! Для знати это как удар кнутом. Пересуды не просто поползут, они взорвутся фейерверком грязных шепотков за спиной.
Я чуть прищурился, мерно постукивая пальцами по резному подлокотнику. А ведь если так подумать… оно и к лучшему. Пусть шепчутся. Пусть считают его моим бастардом. Эта негласная, косвенная, но железобетонная протекция станет для него лучшим щитом от придворных интриганов. Тень царского плаща поможет гениальному парню избежать сотен палок в колеса. Он сможет раскрыть свой дар в тепличных условиях и встать на путь величия на добрый десяток лет раньше, чем это случилось в моей, прошлой реальности.
Пока что передо мной стоял просто невероятно смышленый, упрямый, но абсолютно дремучий в научном плане подросток. Кроме церковных писаний, он толком ничего и не читал.
Но вчера мне докладывали: когда Михайлу впервые завели в залу Зимнего дворца, отданную под библиотеку для мастеровых и учеников… парень онемел. Офицер божился, что у Ломоносова глаза зажглись таким лихорадочным, голодным огнем при виде стеллажей с тысячами фолиантов, что оттаскивать его к столу пришлось чуть ли не силой.
Дай-то Бог. А если Бог даст искру, то уж я подсоблю — раздую из неё пожар. Я обеспечу ему лучших наставников. Может, нам и не понадобится отправлять Ломоносова за границу, в этот Марбург, тратить годы на скитания и пьянки со студентами. Мы построим науку здесь.
К лету в Петербург, если мои приказы выполнены в точности, должен прибыть из Базеля молодой швейцарец Леонард Эйлер. Вот он-то, по моей личной и очень настойчивой просьбе, и займется математической огранкой этого поморского алмаза.
Да и другим наставникам накажу строго-настрого: чтобы проверяли парня, спуску не давали, но и не мешали познавать этот мир, вовремя давая грамотные подсказки.
Вместе с тем, это, наверное, даже к лучшему, что Ломоносов будет околачиваться именно при мастеровых мастерских, пропахших стружкой, железом и оружейным маслом. Тем более что все приезжие европейские светила — а я думаю выцепить для России еще немало светлых голов — будут двигать ту самую фундаментальную науку. А мне сейчас до зарезу нужна прикладная. База.
Пару-тройку законов физики, которые в этом времени еще даже не открыты… Да тот же самый закон сохранения массы и энергии, который, если история пойдет по проложенной колее, сформулирует как раз стоящий передо мной Михаил Васильевич! Я ведь его и сам опишу без особого труда. В школе я учился хорошо, слава богу. И немало чего, как оказалось к моему собственному изумлению, намертво засело в памяти со школьного курса.
— Всё, ступай, — я махнул рукой, обрывая затянувшуюся паузу. — А за то, что побили отца твоего, Василия Дорофеевича… так он должен был смиренно выполнять волю мою, царскую! А не кидаться с кулаками, а потом еще и с бревном на солдат государевых. Ишь, буйный какой. Это у вас родственное.
Ломоносов при этих словах насупился, шумно выдохнул, но промолчал. Лишь желваки заходили на широких скулах. Видимо, живо представил себе картину, как батя гонял гвардейцев бревном по двору.
— И ты свой пыл поумерь, — жестко добавил я, указав на его пудовые кулаки, сжатые вдоль туловища. — Последнее дело, чтобы будущий ученый муж кулаками махал налево и направо. Узнаю о драках — выпорю лично. Понял меня? Не отвлекайся. Учись. Читай, смотри, как устроена механика. Как машины работают. Они России нынче крепко нужны.
Я кивнул дежурному денщику, Степану, и отдал короткое распоряжение, чтобы парня отвели на кухню и накормили от пуза.
Михайло, услышав про еду, вдруг замер. Его взгляд, до этого дерзкий и колючий, моментально затуманился и намертво прикипел к пышному, румяному калачу, который слуги принесли мне загодя для чаепития. Запах свежеиспеченного хлеба дразнил ноздри. Парень сглотнул с таким громким звуком, что в тишине кабинета это прозвучало как щелчок взводимого курка.
За императорский стол, в свою столовую, я его, разумеется, не пригласил. Это уж и вовсе вышло бы за все мыслимые и немыслимые рамки дворцового этикета — трапеза государя с непонятно кем, выдернутым из поморской грязи. Всему свое время.
Тяжелая дубовая дверь за Ломоносовым закрылась. Я подошел к столу, отодвинул нетронутый калач и развернул плотный лист бумаги — список тех ученых умов, которые уже находились в Петербурге, и тех, кого я намеревался сюда затащить любой ценой. Многих придется покупать за очень большие деньги.
Взгляд скользнул по строкам. К моему огромному удивлению, в Петербурге уже обретались швейцарцы, братья Бернулли. Даниил Бернулли и его брат Николай Бернулли. Удобно — даже имена на русский лад переиначивать не нужно. Как и многие иностранцы, эти молодые ученые прибыли в загадочную Россию в поисках легких денег и быстрых чинов. Но вместо золотых гор столкнулись с суровой, пробирающей до костей реальностью недостроенного, промозглого Петербурга.
По моим донесениям, жили они тут чуть ли не впроголодь и уже паковали сундуки, чтобы навсегда бежать из столицы Российской империи обратно в уютную Европу.
Ну уж нет. Больше не собираются. И уж точно больше не выживают впроголодь. Буквально на днях, просматривая списки Академии, я рявкнул на интендантов, и теперь швейцарцев обеспечили всем необходимым: выдали щедрое жалованье и переселили в лучшие, сухие и просторные комнаты в одном из немногочисленных приличных трактиров Петербурга.
Отпускать их было нельзя. Эти братья исследуют жидкости, плотность, давление, глубины. Для нашего флота их мозги бесценны.
Я подошел к окну. За мутноватым стеклом серое небо тяжело нависало над шпилями верфей. Если положить руку на сердце, весь русский флот Петра Первого — это критическое, ситуативное явление. Суда клепали в безумной спешке, из сырого леса, что диктовалось жестоким ходом Северной войны и банальной невозможностью победить Швецию без побед на море.
Но теперь война окончена. Флотом нужно заниматься системно. На строгой научной основе. Нам нужно проектировать и строить новые корабли с правильными обводами, наводить железный порядок в военно-морском ведомстве, которое возникло стихийно и сейчас представляет собой такого бюрократического монстра, что с ходу и не поймешь, с какого бока к нему подступиться. А без гидродинамики того же Даниила Бернулли современные фрегаты, способные покорять океаны, не построишь.
Мой