А затем русские штыки играючи разгромили персидское войско на Кавказе. А ведь персы, с их тяжелой кавалерией и древними традициями войны, были куда как сильнее и богаче, чем нынешнее Крымское ханство!
И вот теперь, вступая в эту самоубийственную войну, на что рассчитывал глупец Менгли-Гирей? Чтобы иметь хотя бы призрачный шанс на победу, османский султан должен был прислать на помощь не менее пятнадцати тысяч своих лучших, отборных войск.
А что они предоставили по факту? По сути, это была жалкая подачка: с десяток старых тяжелых пушек и всего лишь два батальона второсортных пехотинцев. Даже не настоящих янычар, а обычного пушечного мяса для охраны орудий! Это только хан думает, что янычары придут. Нет, свою гвардию султан Ахмед сюда не пришлет.
Крымская армия была обречена на заклание.
Так что Асланбей никого не предавал. Он лишь спасал свой народ и делал мощный задел на будущее. Он рассчитывал, что русские генералы останутся благодарными за эту бесценную информацию. И в том случае, если — или вернее, когда — русские полки ворвутся в Крым, снеся османские пушки Перекопа, именно древний род Асланбея, с ним самим во главе, должен будет взять власть в свои руки. Может, он и не станет полноправным ханом, но фактическим главой нового, лояльного России Крыма — непременно.
Асланбей сунул руку за пазуху своего богатого халата и вытащил плотный, перевязанный тесьмой свиток.
— Вот. Документ составлен сразу на русском языке, чтобы ваши генералы не тратили время на толмачей, — тихо, но твердо сказал бей, протягивая бумаги. — Здесь расписано всё: точная численность войск, направления главных ударов, имена двенадцати главных командиров и подробное описание того, какие именно конные соединения будут использованы на каждом фланге. Всё, о чем ты спрашивал.
Алексис, не проронив ни слова, цепко ухватил свиток. Он мгновенно спрятал бесценные бумаги в глубокий внутренний карман, кивнул бею на прощание, тут же с силой ударил своего коня пятками по бокам и сорвался с места.
Грек гнал лошадь прочь, подальше от гомонящего лагеря Перекопа. Он растворялся в сгущающихся сумерках, уходя в бескрайнее, поросшее ковылем Дикое поле.
Он выполнил свою самоубийственную работу. И теперь тот хладнокровный русский офицер разведки, который подрядил грека сделать невозможное, должен был дождаться его на условленном месте. Ждать оставалось недолго — перевалочный пункт находился буквально в трех днях бешеной скачки от места формирования обреченного татарского войска. Колесо большой истории начало свой неумолимый оборот.
От автора:
Скучали по космическим приключениям? Новая история от Евгения Капба: далекие планеты, таинственные пришельцы, сражения с роботами! Русский Легион идет на войну! https://author.today/reader/534114
Глава 16
Петербург.
8 апреля 1725 года.
Сводили счеты с казной. Или, говоря проще, подбивали бабки.
Цифры в пухлых гроссбухах плыли перед глазами, сливаясь в сплошные чернильные линии. Петербург еще сковывал лед, навигация на Балтике не открылась, поэтому тяжелые сундуки с деньгами из Англии и частично из Голландии пришлось принимать в Риге.
Я не стал рисковать: отправил навстречу две полнокровные драгунские роты. Триста клинков и мушкетов — надежный аргумент, чтобы ценнейший груз без потерь добрался до столицы.
Как бы то ни было, лорд Кардиган расщедрился — прислал больше миллиона. Сумма колоссальная, способная провернуть не одно государственное колесо, но у англичан любая монета имеет две стороны.
Вместе с серебром прибыл и пухлый пакет с «пожеланиями», больше похожими на ультиматум. Касались они британских внутриполитических интриг: меня настоятельно просили официально заявить, что Корона Российская будет вести дела исключительно с определенным представителем их парламента.
Кажется, это был их главный оппозиционер. Имя его вылетело у меня из головы — где-то в ворохе бумаг лежит письмо, надо будет перечитать на свежую голову, — но куда больше меня зацепило их второе условие. Англичане просили монопольное право на добычу золота на нашей территории.
Услышав это, Иван Тимофеевич Посошков, сидевший по ту сторону массивного дубового стола, едва не поперхнулся.
— Ну как же так можно, Ваше Величество⁈ — он вскочил, опираясь сухими кулаками о столешницу. В его голосе звенела неподдельная боль за державу. — Ведь деньги таким образом рекой потекут в Англию! Золотые жилы, что найдены в Сибири, еще неизвестно сколь богаты. А ну как вычерпают всё до дна? Не рудами едиными богата Россия, и богатеть должна по иным статьям, а не отдавая недра иноземцам!
Я посмотрел на него тяжело, исподлобья. Настроение прыгало. Мне пришлось уже выпить успокоительного. Сильное раздражение в последние две недели, как какой экзорцист, призывало Гнев. Не высыпался, сидел у кровати дочери. Еще и Маша не пишет…
В одну секунду мне хотелось откинуть голову на спинку кресла и отчаянно, по-бабьи расплакаться, а в следующую — дико рассмеяться прямо в напряженное лицо Посошкова. Какое-то безумное раздвоение личности.
Я знал причины. Да, прежде всего это усталость. Липкая, вытягивающая жилы усталость. Но не только. Запустился маховик войны. Уже отправились полки на исходные позиции. Уже, на скорую руку, что и вспомнить-то нечего, была сыграна свадьба Лизы и Морица.
— Нет! — категорически я им отвечал. — Гуляния будут только после возвращения Морица из похода.
— Папа! — настаивала тогда Лиза.
Но я был не преклонен. Да какие гуляния и пьянки, когда на волоске жизнь дочки? А еще…
— Брюхатой не была бы, так и гуляли, — привел я сомнительный аргумент.
Ах, да! Еще же причина моих эмоциональных качелей: Лиза понесла. И точно от Морица. А нет, от Бориса Августовича. Так теперь этого новоиспеченного правславного зовут. Так что куча радости, ворох горестей и напряженного ожидания с упованием на Бога и лекарства. И груз ответственности за державу. Война… она раздражала. Не хотел я воевать, но сдавать территории, людей, терять международный авторитет и лицо не желал куда как больше.
— Ваше величество, с вами все хорошо? — забеспокоился Посошков.
Тут же дернулся ко мне Корней. Поплыло перед глазами.
— Мне лучше. Продолжаем работать! — сказал я, приходя в норму.
Уже вторую ночь подряд я сидел у постели Наташи, не в силах заставить себя выйти из ее душной, пропахшей лекарствами спальни. Моя дочь горела в лихорадке. Когда она впадала в тяжелое забытье, мне, в моем отчаянном отцовском безумии, казалось, что только мой неотрывный взгляд не дает ей шагнуть за грань. Что я лично держу ее здесь, на