А еще он просто искренне, до ломоты в костях ненавидел нынешнего хана. Менгли-Гирей ослепил народ, обещая «вернуть всё по-старому», вернуть золотые времена безнаказанных набегов. Но при этом глупец на троне в упор не желал замечать, что Крымское ханство стремительно теряет субъектность, превращаясь в мелкую разменную монету в нарастающем, тектоническом столкновении двух великих империй — Российской и Османской.
Асланбей знал цену словам, потому что видел всё своими глазами. Не так давно он был на Кавказе и наблюдал издали за тем, как методично и страшно русские громили непобедимую конницу персов. Он видел их дисциплину, их неумолимую артиллерию, их тактику. И теперь, стоя под стенами Перекопа, он недоумевал: почему же эта самая Россия не смогла дать столь же сокрушительный бой Османской империи на Пруте?
Но сейчас… Ведь русские имели огромную, сильную армию, прекрасно выученную, способную играючи растоптать любое неорганизованное степное войско. Чего они ждали?
А еще Асланбей отчетливо помнил прошлогодний набег. Этот поход, который задумывался как триумф, закончился практически ничем. Словно бы русские генералы сознательно отдали крымчакам лишь то малое, что были готовы отдать — выжженные пограничные деревни, — но при этом жестко уперлись и не пустили татарскую конницу ни на версту вглубь своих коренных территорий. Они не дали, как в былые тучные годы, захватить десятки тысяч русских женщин и детей, чтобы с триумфом вести их, скованных цепями, на невольничьи рынки Кефы.
Русские научились защищаться. А хан этого не понял.
Позади раздался негромкий хруст гравия и фырканье коня.
— Асланбей. Я искал тебя, — произнес тихий голос.
К сыну недавно умершего главы мятежного рода подъехал всадник, закутанный в пыльный дорожный халат. Личная охрана Асланбея, стоявшая поодаль, не шелохнулась и пропустила незнакомца. Именно этого человека их господин ждал здесь, вдали от чужих глаз и ханских шпионов.
Асланбей не повернул головы. Он продолжал смотреть на башню.
— Я хотел бы знать только одно, — произнес он глухо, с силой скрипя зубами и отчаянно борясь с мощными ударами собственного сердца, которое протестовало против того, что он сейчас делал. — Что будет с моим государством, если русские штыки всё же перемелют это огромное войско? Что будет с Крымом? Ответь мне гяур, слуга русских гяуров.
— Ваши мечети не будут разрушены. Ваши минареты не замолчат, призывая правоверных к молитве, — голос незнакомца звучал ровно, без эмоций, словно он зачитывал договор. — Ваши женщины и дети — если они, конечно, не сядут в седло и не обнажат саблю против русской армии — останутся жить. Это твердое слово.
Асланбей резко натянул поводья. Его вороной жеребец недовольно всхрапнул и развернулся. Бей впился тяжелым, пронизывающим взглядом в лицо человека, осмелившегося говорить от имени врага.
— Твое произношение… ты не русский гяур. И ты говоришь на моем языке, как на родном. Кто ты? Грек? Армянин? — процедил Асланбей.
— Разве это имеет сейчас какое-то значение, уважаемый бей? — дипломатично, но с достоинством ответил Алексис.
— Имеет, — Асланбей подался вперед в седле. — Ты наверняка боишься за свой народ. Слушай меня внимательно: если я прямо сейчас передумаю и решусь рассказать о нашей встрече своему хану — он впадет в такое бешенство, что обрушит свой гнев на всех греков, живущих в ханстве. Умоются кровью все, от Кефы до Бахчисарая.
Алексис побледнел, но выдержал этот страшный взгляд.
— Я расскажу ему, — жестко продолжил Асланбей, — если только ты не пообещаешь мне кое-что. Пообещай, что если вдруг русские войска прорвутся сюда, за Перекоп, то они не станут ставить здесь свои крепости и гарнизоны. Что они дадут жить моему народу свободно, по своим законам, и защитят Крым от османского гнева, если на то потребуется. Обещай!
Над степью повисла тишина, разрываемая далекими звуками веселья. Но собеседники молчали. Алексис засомневался. Он лихорадочно вспоминал инструкции. Тот хладнокровный русский офицер, который нашел его — еще вчера обычного, но хитрого купца — и предложил такие невероятные условия и риск, на которые мог согласиться только он, отчаянный авантюрист и жаждущий приключений потомок великих греческих колонизаторов, ничего не говорил о статусе Крыма.
Алексис просто не знал. Не знал, как может быть устроено Крымское ханство, если Россия всё-таки решится на немыслимое — ударит всеми силами и пройдет сквозь эту кажущуюся неприступной, ощетинившуюся пушками линию укреплений Перекопа. И грек предпочел промолчать, опустив глаза.
Напряжение было таким, что воздух можно было резать кинжалом.
Вдруг Асланбей тяжело выдохнул. Его плечи чуть расслабились.
— Это правильно, что ты промолчал, грек, — неожиданно тихо сказал бей. — Если бы ты начал сейчас юлить и с жаром уверять меня во всем том, что никак не может случиться и чего ты не можешь знать — я бы приказал своим нукерам перерезать тебе горло прямо здесь, на этом самом месте.
Асланбей откинулся в седле.
— Но теперь я понимаю, что ты не подослан ханом. И что ты действительно действуешь от имени русских генералов. Они не разбрасываются пустыми обещаниями.
Мучительная, горькая улыбка исказила обветренное лицо славного татарского бея. Бея, чей древний род всегда скакал в авангарде войска и веками добывал воинскую славу всему Крымскому ханству. А теперь он был вынужден вести тайные переговоры о его сдаче.
И ведь далеко не только жгучая, личная ненависть к нынешнему хану толкнула Асланбея на то, что большинство назвало бы черной изменой.
Его мудрый, дальновидный отец — чье немолодое сердце в итоге так и не выдержало жестокой, изматывающей политической борьбы с Менгли-Гиреем — слишком хорошо выучил своего наследника. Он научил сына смотреть не под копыта своего коня, а за горизонт.
Поэтому Асланбей вовсе не считал свой поступок предательством родины. Напротив, он абсолютно трезво, с ледяной беспощадностью холодного рассудка понимал: русские полки не останутся в этот раз безучастными. Раз уж тайные глаза русской разведки уже здесь, раз они прекрасно видят эти масштабные приготовления у Перекопа — они непременно ударят. Ударят так, что степь умоется кровью.
Кроме того, Асланбей — вернее, еще его покойный отец, первым обративший свой взор в сторону северной империи — имел весьма четкое представление о том, что из себя представляет современная русская армия. Это была уже не та неповоротливая поместная конница с бердышами из прошлых веков.
Это была колоссальная военная машина. Более двухсот тысяч солдат, вышколенных по-европейски, закованных в строгую дисциплину, бьющих в едином ритме смертоносного шага. Это были те самые закаленные