Вахмистр откинул крышку первого ящика. В тусклом свете топки блеснул желтый металл. Слепое самурайское золото. Без клейм и номеров.
Я присел на корточки. Вытащил первый слиток. Тяжелый, холодный. Завернул в кусок старой суконной тряпки. Бросил на дно мешка. Тимоха молча присоединился. Мы работали слаженно, без суеты. Достали ровно десять штук. Столько, сколько я назвал Блауну в качестве «маменькиного наследства».
Остальное богатство казак снова закидал углем. Тщательно разровнял кучу. Стер пот со лба перемазанным рукавом. Оставил на скуле жирную черную полосу.
Слитки разделили на два мешка. Для баланса. Тимофей легко подхватил оба, словно внутри картошка, а не целое состояние. Отнесли груз в контору. Заперли в сейф до вечера.
Остаток дня пролетел в сугубо бытовых и производственных хлопотах.
Первым делом наведался в цех. Работа здесь кипела и бурлила. Немой китаец Лю уже заканчивал пайку дефлегматора, а профессор с горящими глазами монтировал угольные фильтры. Глядя на эту сверкающую медью махину, я окончательно поверил — мы сорвем куш.
Вдоль кирпичной стены, словно пузатые башни, выстроились свежесколоченные трехкубовые чаны. Свежее дерево заметно потемнело. Возле днищ на пол натекли небольшие лужицы. Я подошел ближе, заглянул внутрь крайнего. Емкость была до самого верха залита водой.
— Вымачиваем, Павел Александрович! — Бессонов перехватил мой вопросительный взгляд. Он вытер руки куском ветоши, тоже приблизился к чанам. — Доска-то у нас сухая. Залей мы сейчас сусло, оно бы всё через крохотные щели на пол ушло. А так вода древесину напитает, клепки разбухнут и намертво пазы сдавят. Ни капли не просочится. Плюс лишние дубильные смолы вымоет, чтоб вкус будущего спирта не попортить. Сутки-двое постоят, воду сольем — и бочки станут надежными, пригодными для нашего дела.
Я одобрительно кивнул.
Как только покинули цех, сразу отправились в столовую. Желудок уже не просто намекал, что пора перекусить, он откровенно требовал горячей пищи. Внутренности начало стягивать в тугой узел.
Внутри пакгауза стоял густой пар, витал плотный, тяжелый дух наваристых щей и печеного хлеба. Я с порога чуть слюной не подавился.
Скинул шубу, прошел к своему столу. Тимоха топал следом.
Бабка Арина, завидев нас, тут же метнулась к печи.
— Ох, ваше сиятельство, сейчас все будет, — обрадовалась старушка.
Хотя теперь я бы ее уже так не называл. Спокойная жизнь и хозяйственные дела, которыми Арина занималась с удовольствием, сминусовали с бывшей няньки Никиты Щербатова лет десять.
Через пару минут перед нами с Тимохой появились две глубокие миски, от которых поднимался ароматный пар.
Вахмистр молча придвинул к себе деревянную ложку, зачерпнул варево, шумно втянул горячий бульон. Я тоже не отставал. Ели быстро, сосредоточенно, как и положено людям, у которых каждая минута на счету.
Краем глаза заметил знакомый силуэт. Отвлекся от еды, посмотрел налево.
Между столами неспешно шла княгиня Шаховская. Несмотря на суровый быт лесопилки, изношенное платье и общую измотанность, спину она держала так, словно находится на императорском приеме в Зимнем дворце. Все-таки кровь не водица. Если кость белая, а кровь голубая, это никак не спрятать.
Я отложил ложку, приподнялся, приветствуя княгиню. Тимоха тоже перестал жевать, утер усы тыльной стороной ладони, вскочил с лавки.
— Вера Николаевна, присаживайтесь, — позвал я Шаховскую — Как Александра? Как внук?
Княгиня подошла к нашему столу, опустилась на скамью. Аккуратно сложила руки на коленях. Тонкие пальцы с въевшейся в кожу золой нервно перебирали ткань юбки.
— Благодарю вас, Павел Александрович. Александра спит. Бледная еще, слабая, но доктор Лебедев говорит, кризис миновал. Жар спал. А мальчик… — на бледном лице княгини появилась искренняя, теплая улыбка. — Молоко материнское кушает жадно. Требовательный. Чуть что не так — командовать начинает. Так кричит, что в ушах звенит. Вся наша женская половина над ним сейчас кудахчет.
— Это дело хорошее. Жизнь продолжается. Но вот о чем подумал, Вера Николаевна. Раз уж мы вчера ударили по рукам, и я дал слово стать крестным отцом наследнику… Надо бы определиться с датой. Когда организуем крестины? Чтобы заранее подготовиться. Сами знаете, сколько дел.
Шаховская задумчиво поджала губы, ее взгляд стал отстраненным.
— По строгим церковным канонам, Павел Александрович, таинство крещения принято совершать на сороковой день после рождения. Именно тогда читается очистительная молитва над матерью, и она может войти в храм, чтобы присутствовать при приобщении чада к Богу. В крайнем случае — на восьмой день, в день наречения имени…
Вера Николаевна замолчала. Провела ладонью по грубой деревянной столешнице, словно оценивая реальность, в которой мы оказались.
— Но какие сейчас каноны… — тихо, с горечью добавила она. — Мы в изгнании. На улице лютый маньчжурский мороз, бараки продуваются, тиф и холера ходят по пятам. Ждать сорок дней — непозволительный риск. Случись что с младенцем, не дай Господь, отойдет в мир иной некрещеным. Душа будет мытарствовать.
Тимофей тяжело, согласно вздохнул. Для него, глубоко верующего казака, некрещеный младенец — это реальный повод для серьезной внутренней тревоги.
— Значит, крестим на восьмой день, — жестко резюмировал я, отсекая лишние сомнения. — Через неделю. Территорию лесопилки вы покидать не будете. Безопасность превыше всего. Найдем в городе толкового православного священника. Привезем его сюда со всем необходимым инвентарем. Обустроим купель в самом чистом бараке.
— И крестик серебряный справить надобно, Павел Саныч, — вставил Тимоха. — Негоже будущему князю с деревянным ходить. Да и рубаху крестильную бабы пусть загодя сошьют из чистой холстины.
— Рубаху сошьем, Тимофей, — кивнула Шаховская, — Вы правы, князь. Ждать нельзя. Восьмой день — самое разумное решение. Я составлю список того, что потребуется батюшке для обряда. Свечи, мирра…
— Передайте список Петру, он всё организует, — я поднялся из-за стола, чувствуя, как горячая пища и решение очередного вопроса прибавили сил. — Пойду, Вера Николаевна. Дела коммерческие не ждут. Пора обеспечивать крестнику безбедное будущее.
Княгиня благодарно склонила голову. Мы с Тимофеем накинули верхнюю одежду и вышли на морозный воздух.
К пяти часам вечера Харбин привычно погрузился в густые, морозные сумерки. Еремей уже ждал нас с пластуном у ворот, кутаясь в овчинный тулуп.
— На Артиллерийскую, Ерема, — скомандовал я, запрыгивая в пролетку. Рядом примостился Тимоха с двумя мешками, в которых мы упаковали золото.
До лавки Блауна добрались без происшествий.
За конторкой, к неимоверной радости Тимофея, ожидаемо стояла Рахиль. Вахмистр мое поучение насчет будущего, которого у них нет, запомнил, но сердцу не