Классическими примерами можно считать легенды о наказании за разрушение храмов. Особенно много такого рода рассказов появилось после кампании по разрушению русских христианских храмов в 20–30-е годы XX века. Поток их не иссякал до конца столетия. Главными действующими лицами стали люди, принимавшие участие в разрушении храмов и разбивании икон и получившие увечья или умершие вскоре или сразу после того, что они сделали. В легендах о наказании явно слышны отголоски мифологических представлений о наказании за нарушение предписанных запретов или «наложенных» духами природы заклятий.
Как святой источник поглотил осквернителей
За селом Кидекша, между кладбищем и рекой Нерль (правый берег), находится странный водоем. По крайней мере, так его воспринимали и воспринимают люди преклонного возраста. Водоем расположен на ровном месте, представляет собой небольшое озерко-яму с резко обрывающимся от поверхности земли берегом, отличается круглой формой и, по словам местных жителей, большой глубиной. Из-за этого вода в нем кажется темной и мутной.
Омуток.
Фото автора. ФАБ: СТ
В прежние годы бытовало поверье, что здесь нельзя стирать грязное белье, плеваться и купаться, а то может случиться несчастье с тем, кто это делает. Однажды женщина, пасшая двух своих овец, сняла с головы грязный платок и выстирала его в озерке. А на следующий день у нее отнялись (онемели) руки. Старики называли озерко Омут, Мут, Омуток. Последнее название, по словам кидекшан помоложе, «не такое страшное». Оно смягчает впечатление от самого озерка и историй, связанных с ним. Никто в нем не купался, а детей родители всегда предупреждали, чтобы не приближались к водоему, потому что там водится нечисть: «Не ходи на Омуток, там черт живет» или «Смотри, дядька водян (водяной. — О. Б.) уволокёт на дно» и др. Но дети есть дети, особенно мальчишки. Пошли ватагой к озерку, но встали на расстоянии, а один из них, дразня остальных, подошел к самому краю, присел на берег, спустил ноги в воду и стал плевать туда. И вдруг увидел, как из глубины появилась рука и схватила его за ногу. Он закричал, упал в воду, стал отчаянно барахтаться. Тут подбежали остальные и еле-еле вытащили его. Но паренек, испытав шок, стал заикаться, а на ноге остались вдавленные следы от крупных пальцев. Родители повели мальчика к знахарке в село Ляховицы (на левой стороне реки Нерль по дороге на г. Ковров), и та, называя озерко Мут-Муток, рассказала, что оно непростое: на нем лежит заклятие и плевать в воду нельзя. Однако, чтобы вылечить паренька от заикания и страха, придется все-таки принести кружку той самой озерной воды. Если сбрызнуть мальчика наговоренной водой из Мутка-Омутка, все пройдет и он получит прощение. Воду надо набирать, предварительно испросив разрешения, обращаясь непосредственно к воде, поклониться и помолиться. При этом следует принести жертву — «отдать» Мутку-Омутку каплю своей крови из пальца с особыми словами и тогда уже зачерпнуть воды. Идти надо близкому родственнику. Мать мальчика сделала все, как ее научила знахарка, и принесла на другой день воды, с помощью которой знахарка вылечила ребенка.
С этим же водоемом связана старая легенда о святом источнике и наказании за святотатство над ним. Именно она объясняет происхождение Омутка, Омута, Мута. Когда-то давно на этом месте был святой источник, не замерзающий даже зимой, к нему приходили за исцелением. Вода обладала необыкновенными свойствами и помогала при тяжелых заболеваниях и различных психоневрологических расстройствах. В благодарность выздоровевшие приносили иконки и оставляли их у источника. Вскоре возвели маленькую, в человеческий рост, часовню. Но когда «ляхско [123] разорение во всей Суздальской земле» достигло ближайших селений, враги узнали об источнике и часовеньке со множеством икон. Они пришли к источнику и стали «саблями рубить, кинжалами резать» иконы, плевать и испражняться в воду. И тут произошло чудо: земля разверзлась, источник превратился в бурный поток и поглотил святотатцев, утопив их в образовавшейся глубокой яме.
Стоны и голоса разрушенных храмов
В 1930-е годы в результате антирелигиозной кампании в Суздале и его окрестностях были разрушены многие церкви. Где-то церковные строения «не поддались» и разрушились не полностью, а частично: кирпичная кладка была крепкой, да и мастера-строители делали свою работу на совесть. У местных жителей старшего поколения эти церкви навсегда сохранились в памяти как красивые архитектурные сооружения, каждое со своими отличительными архитектурными особенностями и внутренним убранством. О сохранившихся голосах или колокольных звонах, которые звучат и слышатся в полуразрушенных зданиях или местах, где когда-то стояла церковь, сложились особые устные местные легенды. В них сочетается присутствие привидений и наличие одинокого «голоса храма / церкви / часовни», который иногда называют «сердцем» культового строения. Церковь / храм / часовня / колокольня в этих преданиях представляются живыми, им свойственно вздыхать, стонать, разговаривать.
Какая была церковь!.. А как взрывали, с первого раза не вышло. Она приподнялась и опустилась… Встала на место. Ее повторно взрывать — опять не вышло. Стены порушили. Немного. Кирпичи кусками, а целых нет. Три раза взрывали — она стоит, не поддалась. Так и оставили. Я прихожу (у меня овечка затерялась, я ее искала), а она [церковь] жалуется. Я слышу. Что, говорит, стою в камнях? Пусть развалят или состроют, нешто можно так? И говорит мне: «Овечка твоя с берегу». Я спустилась [к берегу]: там овечка. На другой раз пришла — то же. Разговаривает. Всё как живой человек. Я и хожу послушаю [124].
Дедушка про все суздальское знал очень хорошо. Вот, говорит, в Ильинской [церкви] сердце стучит сёдня как громко. Чего-то будет? Какая погода-непогода? Мне интересно, что за сердце: «Дедунь, что за сердце-то? Какое сердце?» Не человек же. Он говорит: «Нет, церковь как человек — и сердце, и душа есть. В порушенном храме всегда сердце, пока совсем не порушат» [125].
Наделяя церковь сердцем, душой и голосом, местное население таким образом олицетворяло культовый архитектурный объект. И в этом, безусловно, проявились мифологические представления о храме как доме божества, составляющего с ним единое целое. Точно так же когда-то дерево представлялось божеством, наделенным душой, которое, умирая не полностью (срубленное или обгоревшее наполовину), все еще сохраняло свои сердце и душу. В месте, где произрастали сосны или небольшие рощи, каждый из жителей, по воспоминаниям старожилов, знал «свое», предназначенное ему дерево, в котором, по поверью, жила его душа или дух-покровитель. Со смертью «предназначенного» дерева умирал и дух-покровитель, а следовательно, и сам человек. И наоборот: смерть человека влекла за собой гибель «предназначенного» дерева. Часть этих