Теперь надо продеть через просверленные в крышках отверстия две цветные завязки из розовых, желтых, зеленых, синих и белых нитей — это придает некоторую веселость на фоне обычного зеленого сукна. Мода на гравированные латунные застежки угасла поколение назад и живет теперь только в роскошных изданиях, религиозных произведениях и маленьких карманных книгах вроде альманахов, которые надо держать закрытыми. Наконец остается последний штрих. Не без театральности Уайлдгуз — если он склонен к таким жестам — взбивает яичные белки в пену, добавляет капельку уксуса, чтобы смесь для грунтовки не протухла, и трижды смазывает кожу, а потом ее полирует.
На следующий день он лично относит книги заказчику.
***
Жан Верней проверяет прибывшие в Бодлианскую библиотеку тома и добавляет напротив каждого заголовка в списке букву R — «получено» [41]. В то время в библиотеке книги ставили на полках по формату (ин-фолио, ин-кварто, ин-октаво) и по теме (теология, юриспруденция, медицина, искусства). Судьбу шекспировского «Первого фолио» — давайте будем называть уайлдгузовским — с момента поступления в библиотеку можно проследить, и, как мы увидим, она представляет собой интересное сочетание движения и застоя.
Итак, книга оказывается на «стороне искусств» в Библиотеке герцога Хамфри с шифром S 2.17 Art. К передней ее крышке заклепками прибита застежка. Как любой фолиант до 1760 года, она снабжена цепью и стоит на полке окрашенным обрезом наружу. (Мода ставить книги корешками вперед, а потом и делать на корешке тисненые названия стала постепенно распространяться в XVII веке.) Подразумевается, что читатель может намереваться обокрасть библиотеку. Спустя годы цепь уберут, но две дыры в передней крышке останутся. Они выглядят теперь чистыми и меткими пулевыми ранениями.
Уайлдгузовское «Первое фолио» — в чем-то узник, в чем-то король — остается прикованным к полке всю середину XVII века. В стране тем временем вспыхивает гражданская война: Карл I бежит из Лондона и в 1644–1645 годах устраивает парламент в зале церкви Крайст-черч примерно в десяти минутах ходьбы от библиотеки. Можно почувствовать, как читатели того времени взаимодействовали с книгой. Следы этого, к сожалению, представляют собой не прелестные замечания на полях, которые встречаются во многих томах начала Нового времени, например в книгах Винкина де Ворда. Это просто стихийный износ от постоянного использования, хотя при входе в Бодлианскую библиотеку надо было поклясться избегать «изменений, удалений, помарок, разрывов, порезов, замечаний, пометок между строк или добровольной порчи, пятен, пачкания, а также не калечить иным образом любые перечисленные и другие книги, как целиком, так и частично, и использовать их по назначению». Но ведь есть так много способов быть плохим читателем! Несмотря на качественную коронную бумагу, уайлдгузовский том первые 40 лет выдерживает серьезную трепку. Однако пользовались им неравномерно, и получился своеобразный рейтинг читательских интересов. Самые изношенные — страницы «Ромео и Джульетты». Один ученый-шекспировед с некоторым эротизмом описывает их повреждения как следы «трения рук и локтей». Особенно досталось сцене на балконе: противоположная страница местами протерта почти до дыр. «Юлий Цезарь» также входит в число явных фаворитов. Это пьеса о правителе, на которого было совершено покушение, и интерес к ней, возможно, объясним убийством английского короля в 1649 году. Дальше идут «Буря», первая часть «Генриха IV», «Макбет» и «Цимбелин». Трагедии в целом популярны, а вот многие исторические хроники — и конкретно «Король Иоанн» — уже тогда вызывали меньше интереса. Некоторые вещи не меняются.
Несмотря на цепи, «Первое фолио» Уайлдгуза вскоре придет в движение. По не вполне ясным причинам Бодлианская библиотека не приобретает в 1632 году экземпляр «Второго фолио», но, когда прибывает «Третье фолио» (это 1663–1664 годы), книгу Уайлдгуза очень быстро признают ненужной. Уже в 1664 году библиотекарь Томас Локи, вероятно, продает его оксфордскому книготорговцу Ричарду Дэвису за 24 фунта вместе с другими «излишними библиотечными книгами», как с явной недооценкой отмечено в записях за тот год. Сегодня Локи принято поносить за то, что он продешевил и избавился от самой драгоценной книги в мире (хотя, безусловно, в его времена она таковой не считалась). Из-за своего решения он слегка напоминает поэта-лауреата Роберта Саути, сказавшего Шарлотте Бронте в 1837 году, что «литература не может и не должна быть делом жизни для женщины», или Дика Роу, в 1962 году отвергнувшего The Beatles. Современный оксфордский антиквар Энтони Вуд даже назвал Локи «не совсем соответствующим своей должности». Однако это клевета. Сделка вполне учитывала общий подход Бодлианской библиотеки к старым изданиям: вплоть до середины XX века их упорно воспринимали как что-то подлежащее замене. В XVII веке аналогичным образом думали и другие. Когда Пипс 7 июля 1664 года возвращался домой из Новой биржи на Стрэнде, он купил экземпляр «Третьего фолио» вместе с юридической книгой и греко-латинским словарем. Тем утром его одолевала довольно характерная ипохондрия («Приключился прохладный день, и я боялся простыть. Меня это обеспокоило: мысли о дурном нраве моего здоровья вообще причиняют мне на этом свете величайшую боль»), так что, наверное, он сделал покупку, чтобы себя утешить. В 1685 году вышло «Четвертое фолио», и Пипс, подобно Локи, кажется, решил оставить его, а предыдущее продать. Четвертый том по-прежнему стоит в Библиотеке Пипса в кембриджском Колледже Магдалины. Помещение, мебель, полки, книги там сохраняют точно такими, как их знал Пипс. Получился волшебный срез прошлого.
Важнее, чем скандальная продажа «Первого фолио», факт противоположного рода. Бодлианская библиотека обеспечила Шекспиру очень раннее признание в качестве автора, достойного изучения. Дело в том, что на список переплетенных Уайлдгузом книг можно посмотреть и по-другому: провинциальный драматург, который никогда не учился в университетах и писал художественную литературу по-английски во времена, когда подобное занятие было на грани приличия, упомянут в одном ряду с серьезными, благочестивыми фолиантами, с латинскими произведениями об Аристотелевой философии. Важно подчеркнуть, какой это мощный культурный сдвиг. Если писать для театра пьесы на английском языке считалось весьма сомнительным делом, то печатать подобное было даже хуже. Бен Джонсон после выхода в печати своих «Трудов» 1616 года подвергся злым насмешкам. «Открой, молю, отгадку тайны той: трудом зовешь их ты, все их зовут игрой», — придирался современный ему автор эпиграмм. Еще в январе