Я не вижу никакой хорошей причины менять свое мнение об исключении альманахов, пьес и бесконечного множества других выходящих ежедневно изданий совершенно недостойного содержания и тематики. <…> Быть может, некоторые пьесы и стоит сохранить, но едва ли одну из сорока. <…> Даже если по некоей случайности из некоторых наших сборников пьес и можно извлечь какую-то пользу (ведает Бог, она очень мала), любое благо от них будет совершенно несопоставимо с тем вредом, какой скандал причинит библиотеке, когда обнаружится, что мы наполняем ее полки лишними книгами.
Библиотека, набитая лишними книгами (буквально сказано «багажными», но в данном случае имеется в виду всякий хлам), безусловно, не самое привлекательное место. Однако, учитывая дальнейшую судьбу уайлдгузовского «Первого фолио», все равно поразительно, что Бодли опасался репутационного ущерба не от избавления от книг, а скорее от их включения. Действительно ли он считал, что лишь одна пьеса из сорока достойна сохранения?
Но отношение менялось, и исключали такие книги недолго. Престижность литературных трудов на английском языке росла уже в тот момент, когда Бодли давал свои колкие указания. К 1613 году, вскоре после его смерти, первые сборники пьес — «никчемные» книги, как он их называл, — пополнили библиотеку. Поступление «Первого фолио», переплетенного Уайлдгузом, таким образом, является важным моментом в формировании каноничности Шекспира и важным шагом к официальному признанию силы и значимости художественного английского слова — того, что мы сегодня называем литературой. В таком контексте данное событие можно поместить в один ряд с большими постановками шекспировских пьес после открытия театров, закрытых с 1642 по 1660 год; с изданиями XVIII века, начиная с Николаса Роу в 1709 году и Льюиса Теобальда в 1733 году; с важными культурными мероприятиями вроде устроенного актером Дэвидом Гарриком в 1769 году шекспировского юбилея, который, несмотря на отмену грандиозного представления на второй день из-за проливного дождя, в значительной мере сформировал идею шекспировского туризма и сделал Стратфорд-апон-Эйвон местом притяжения для поклонников Барда.
Бен Джонсон, написавший для «Первого фолио» стихотворение «в память о моем любимом авторе мистере Уильяме Шекспире», сумел предсказать рост его культурной значимости. Он осыпает поэта хорошо знакомыми нам похвалами: «Сладкий лебедь Эйвона! Он принадлежит не веку, а вечности!» Он пишет, что Шекспир затмил своих коллег-литераторов Джона Лили, Томаса Кида и Кристофера Марло и чудесным образом — «мало зная латынь и еще меньше греческий» — стал равен «громогласным Эсхилу, Еврипиду и Софоклу» и лучшим представителям «кичливой Греции и надменного Рима» и тех, кто «пришел с тех пор из их праха». Джонсон написал три строки — они понравились бы Уайлдгузу, если бы тот удосужился открыть книгу, которую переплетал.
Ты — памятник без гроба сам себе.
Покуда книги с нами, жив и ты,
Коль будет ум читать, слова — хвалить.
Похвала Джонсона своему другу и сопернику («Я любил его едва не как кумира») имеет некую скрытую оговорку, напоминающую тень на улыбающемся лице. Логика воспеваний здесь становится сложнее. «Дорогой Шекспир, — словно сообщает Джонсон, — твоя слава продержится столько, сколько выдержат твои книги и пока для них будут находиться читатели, но не более того». Отпуская Шекспира в вечное плавание, Джонсон одновременно приковывает его к книге. Возможно, Шекспиру не нужна могила (поэта похоронили в церкви Святой Троицы в Стратфорд-апон-Эйвоне, а статую в Вестминстерском аббатстве поставили только в 1741 году), однако ему не обойтись без «Первого фолио». И ему нужен кто-то вроде Уильяма Уайлдгуза.
***
Мы снова совершаем прыжок через три века. Утро 23 января 1905 года. Глэдуин Морис Ревелл Тербатт с фолиантом под мышкой только что постучал в дверь Фалконера Мадана, помощника библиотекаря Бодлианской библиотеки. Тербатт — библиофил, недавний выпускник Колледжа Магдалины, а до этого — престижнейшей школы Харроу. Он одержим, по словам одного современника, «любовью ко всему старинному и прекрасному». Уверенности ему не занимать. В тот момент он начал учиться архитектуре в Лондоне и часто бывает во Франции, чтобы разобраться с истоками нормандских зданий. Но золотые годы скоро подойдут к концу. Спустя пять лет Тербатт станет лейтенантом и — конец чувствуется, хотя предложение не закончено — погибнет 21 октября 1914 года в Бельгии вместе со многими товарищами по второму батальону Оксфордширского и Бакингемширского полка легкой пехоты на первом этапе Битвы при Ипре. На момент смерти ему будет всего 31 год.
Но сейчас январь 1905 года, до Ипра еще далеко, и стройная фигура Тербатта украшает собой дверной проем офиса Мадана. Книга у него под мышкой — «Первое фолио» Шекспира из частной библиотеки имения Огстон-холл в Олфритоне в графстве Дербишир. Она пробыла там 200 лет. Тербатты владеют этим загородным имением с начала XVIII века: викторианское здание дополнило собой изначальное эпохи Тюдоров. В длинных коридорах раздаются фразы «внутренний двор», «сторожка у ворот» и «выпас коней». Тербатт, мечтающий стать архитектором, поглощен усовершенствованиями: пятиэтажная замковая башня с часами, витражные окна с семейными гербами, ландшафтные парки, подстриженные сады, цветники, террасы.
Мадан приглашает ассистента, Стрикленда Гибсона. Тот открывает книгу, крутит в руках, внимательно вглядывается в корешок. Его взгляд то поднимается на молодого человека, то опускается обратно к книге. Тербатт ждет, отклонившись на стуле, и расслабленно смотрит на суетящихся рядом людей. Гибсон отмечает разрыв на крышке переплета — в XVII веке там была застежка, которая приковывала книгу к бодлианским полкам, а потом кто-то ее оторвал. Это интересно.
Гибсон замечает также, что изнутри крышки покрыты обрывками печатных книг, и видит, что в данном случае речь идет о латинском издании Цицерона. Конец XV века. Подозрение, что том когда-то принадлежал Бодлианской библиотеке, усиливается. Гибсон идет за учетной книгой, с которой началась эта глава, и ищет тома, переплетенные тогда вместе с «Первым фолио». Он читает запись Жана Вернея: «Доставлено Уильяму Уайлдгузу. Следующие книги должны быть переплетены». Когда книги из списка приносят, появляется окончательное доказательство: в трех томах для подложки взяты страницы того же издания Цицерона. Гибсон представляет февраль 1623 года. Уайлдгуз вырывает страницы с латинским текстом, напечатанные в Девентере около 1485 года и давно потерявшие актуальность, и обклеивает ими «Комментарии к “Екклезиасту” в согласии с изданием Вульгаты и древнееврейским текстом» 1619 года Франсиско Санчеса из Бросаса, затем «Труды» 1623 года Уильяма Купера, затем «Введение в праведность» 1622 года Джона Доунейма и, наконец, «Комедии, хроники и трагедии» Шекспира, изданные в 1623 году. Дело раскрыто. «Первое фолио» Тербатта когда-то принадлежало Бодлианской библиотеке и давным-давно прошло через руки Уильяма Уайлдгуза.
Долгая, спокойная жизнь «Первого фолио» в Дербиширской библиотеке Тербаттов имела счастливое следствие: книга сохранила исходную физическую форму. Большинство других экземпляров того