Парижский разработчик шрифтов Пьер Симон Фурнье называл буквы Баскервилла подлинными шедеврами четкости, и можно было бы провести связь между этим чистым леттерингом и культурой рационализма и неоклассицизма, возникшей в эпоху Просвещения в конце XVIII века. Буквы Баскервилла порождали ясность, а не затуманивали текст; уверенно передавали потомкам важные литературные труды. Можно также обратить внимание на парадокс шрифта: прекрасные, восхитительные, технически примечательные печатные буквы одновременно стремятся к некоей невидимости, чтобы выразить смысл текста, не привлекая к себе внимание. Беатрис Уорд в 1932 году писала, что типографика достигает успеха, когда мы перестаем ее замечать, и лишь «безобразная типографика никогда себя не стирает». Буквы Баскервилла соответствуют этим критериям. Они стоят на границе видимости и незаметности: при всей художественности формы они стремятся ясно выразить смысл и подобны — согласно знаменитой аналогии Уорд — кристально чистому бокалу. Историки, занимающиеся типографикой, часто считают шрифты Баскервилла переходными в том смысле, что они демонстрируют движение от более тяжелых букв Кэзлона и ранних «старостильных» шрифтов XV и XVI века, названных в честь поэта Пьетро Бембо и французского пуансониста Клода Гарамона, к «модерновой» утонченности, связанной с именем Джамбаттисты Бодони (1740–1813) и французскими шрифтами Фирмена Дидо (1764–1836). Все это может показаться слишком большими требованиями к маленькой букве, но даже в приведенных выше образцах вы, вероятно, сразу чувствуете простор, регулярность, уверенное спокойствие, созданные Баскервиллом.
Формы букв возникли и благодаря тому, что Баскервилл много лет учил детей, юношей, девушек чисто писать от руки. «Когда тщательно вырисовываешь буквы пером, — отмечает Уорд, — и достаточно интересуешься тем, почему одна из них выглядит правильно, а другая нет, формы шрифта всегда будут для тебя реальными и живыми». В 20 лет Баскервилл, видимо, преподавал письмо и счетоводство в классической средней школе в Бирмингеме и к 1737 году, по данным Хаттона, открыл там собственную школу в районе Булл-ринг. До нас дошел ранний образец его письменного мастерства: несколько вырезанных в камне надписей размером 22 × 27 см, что-то вроде прочной версии рекламного щита или гигантской визитной карточки. Плиты хранятся сегодня в Бирмингемской библиотеке.
В верхней части плиты Баскервилл демонстрирует нам свои формы букв фрактурой (разновидностью готического письма), затем на второй строке — строчным прямым шрифтом и двумя заглавными буквами, затем слово by шрифтом рондо с росчерками, затем свое имя древнеанглийским готическим шрифтом и, наконец, титул учителя чистописания наклонными заглавными буквами. Читавшему стоило выбирать внимательно: какой-то из этих вариантов мог столетиями потом красоваться на его могиле. Плита напоминает страницы популярных печатных руководств с образцами элегантных рукописных букв, Баскервилл наверняка изучал эти тетради. Как недавно доказал Юэн Клейтон, высеченные в камне буквы (например, чудесная, цветущая «S» в слове Stones) имеют особенную связь с некоторыми формами из книги 1714 года «Часть вторая. Естественное письмо. <…> Собрание восхитительных фантазий и дизайнов, <…> составляющих полное руководство по каллиграфии» [49] авторства Джорджа Шелли.
***
При всей международной славе печатный успех Баскервилла был порождением его локального мира. Он родился в Бирмингеме, в XVIII веке переживавшем всплеск предпринимательской энергии. За «Мидлендским Просвещением» стояла группа чрезвычайно одаренных людей, которые, по словам одного из современных историков этого города, «олицетворяли атмосферу оптимизма, неудержимой любознательности и материального процветания». Целеустремленный промышленник Мэттью Болтон (1728–1809) застроил тринадцать акров в Сохо на Хэндсуорт-Хит мельницами, мастерскими и жильем для сотен рабочих, проявив такой напор в духе Палладио, что посетителям это место напоминало скорее загородную резиденцию аристократа с ландшафтными садами, вольером для птиц, зверинцем и чайными комнатами. Именно в доме Болтона в Сохо собиралось на ужины и разнообразные дискуссии Лунное общество, названное так потому, что его встречи проходили в полнолуние и можно было вернуться домой при свете луны. Смесь рациональной философии, деловых связей и больших порций крепленого вина стала важнейшим катализатором, превратившим Бирмингем из провинциального городка в двигатель промышленности. Среди «лунатиков» были ученые, промышленники и интеллектуалы, чьи имена и сегодня звучат знакомо: врач, поэт и атеист Эразм Дарвин (1731–1802), химик и теолог Джозеф Пристли (1733–1804), изобретатель Джеймс Уатт (1736–1819), гончар и промышленник Джозайя Уэджвуд (1730–1795), а также Сэмюэл Гальтон — младший (1753–1832), который без какого-либо чувства противоречия сочетал в себе призвания к квакерству и производству оружия. В своих истоках это общество было выражением дружбы и средством укрепления деловых связей, но вскоре в нем стали видеть заявление об определенной культуре — культуре оппозиционной, городской, вольнодумной, научной, ищущей прибыли, политически прогрессивной, франкофильской и даже сочувствующей отдельным аспектам Французской революции (кроме Террора), а также приверженной рационализму, который имел потенциал пробиться сквозь общепринятые убеждения и практики уверенно и даже со своего рода презрительностью. Пренебрежение Баскервилла к иррациональности во всех ее проявлениях, от традиционных церковных церемоний до плохо проведенных сделок, делало его естественным союзником этого общества. Он не числился среди важнейших его членов, но вращался в той среде.
Бирмингем, который охватил дух предпринимательской экспансии, среди всего прочего имел очень квалифицированных работников по металлу и пережил всплеск производства легких металлических товаров. В 1772 году Мэттью Бултон выразил на бумаге атмосферу бурлящей там деятельности.
Табакерки, ящички для инструментов и зубочисток, позолоченные, стеклянные и стальные безделушки, коробочки с серебряной филигранью, емкости для иголок и так далее. Всевозможные эмалированные товары: чайнички, кружки, чашки, кофейники, сливочники, подсвечники, соусницы, супницы и тому подобное. Покрытые бронзой, эмалированные и луженые внутри чайники и чайнички, соусницы, сковородочки для поджаривания сыра, и прочее, и прочее, и прочее.
Недавно появившиеся среди всего этого жужжащего «и так далее и тому подобное» печать и производство книг стали одним из аспектов развития Бирмингема. Закон о лицензировании 1662 года ограничил число и допустимое расположение печатных мастерских. Разрешение работать получили по новым правилам только некоторые официальные печатники в Лондоне, университетские печатники в Оксфорде и Кембридже, а также печатники Йорка под контролем местного архиепископа. Это была попытка укрепить власть короны после травм, нанесенных гражданской войной, задушить и канализировать энергию печатного слова. Однако уже в 1695 году закон перестал действовать, а примерно к 1750 году большинство провинциальных городков в стране обзавелись собственными печатниками. В Бирмингеме история печати началась, кажется, в 1712 году с Мэтью Ануина.
***
Разворот Баскервилла к печатному делу произошел около 1750 года, как только это ремесло заняло надлежащее место на национальном уровне. Желание печатать определялось его предыдущей работой в качестве учителя каллиграфии и производителя лакированных изделий, а также в целом предпринимательской культурой Бирмингема. В то же время последующий расцвет был, вероятно, связан и с другими, более конкретными событиями.
Первым таким событием стала статья «Искусство резки, литья и подготовки литер для печати с аккуратным изображением шрифтолитейной мастерской» [50], напечатанная в