Посетители отмечали центральную роль Сары в обеих упомянутых сторонах дела Баскервилла. В 1766 году Изи-Хилл посетили лорд и леди Шелберн. Пока мужья беседовали о книгах, Сара устроила гостье экскурсию по лакировочным мастерским. «Этим делом она главным образом занималась», — писала потом в своем дневнике леди Шелберн. Стараниями Сары производство с 1754 по 1767 год расширилось: свидетельством тому целых девять новых подмастерьев — больше, чем у любого конкурента. Это было крайне важно. Во-первых, именно прибыли от продажи лакированных изделий позволили полному энтузиазма, но неопытному еще Баскервиллу в 1750-х годах сделать первые шаги в печати. Во-вторых, годы усовершенствования металлообработки и смешивания лаков дали ему знания, пригодившиеся в литье шрифтов и изготовлении типографской краски. Как недавно заметила Ивонна Джонс, Баскервилл добавлял в лак, в частности, ламповую сажу, льняное масло и янтарную канифоль. Это те же самые компоненты, которые в 1825 году печатник Томас Керсон Хэнсард, по собственному утверждению, обнаружил в секретном рецепте типографской краски Баскервилла.
***
В начале XX века шрифт Баскервилла, созданный в XVIII веке, был выкуплен лондонским отделением Lanston Monotype Corporation и после периода относительной безвестности приобрел невероятную популярность. Сердцем этой компании был монотип — запатентованная в 1885 году машина литья шрифтов новым, механизированным способом, чем-то напоминавшая иллюстрации Хита Робинсона. Пользователь печатал нужный текст на устрашающей пишущей машинке, приводимой в движение сжатым воздухом. Она перфорировала бумагу на катушке, а ту в свою очередь считывал похожий на пианолу механизм, который и отливал из горячего сплава литеры.
С монотипом конкурировал линотип — машина, которая отливала сразу целые строки, — однако одиночные буквы, полученные первой технологией, позволяли проще исправлять ошибки. В обоих случаях достигалась экономия труда и пространства: в традиционной типографии литеры после набора следовало кропотливо раскладывать обратно по ячейкам шрифтовой кассы для повторного использования, а в случае монотипа достаточно было их просто расплавить все вместе.
Для продвижения новой технологии типографский консультант компании Стэнли Морисон возродил ряд исторических гарнитур, в том числе Garamond, Bembo, Poliphilus, Bell и Fournier, а главное — Baskerville. Граверы-пуансонисты Баскервилла в свое время вырезали 17 кеглей, немного отличавшихся пропорциями, однако для шрифта 1923 года за основу был взят парангон (18 пунктов), каким Баскервилл в 1772 году набрал «Комедии» Теренция и Библию (он писал тогда, что этот размер «рассчитан на человека, которому уже нужны очки, но который еще стыдится надевать их в церкви»). После переработки буквы стали немного чище, тоньше и современнее оригинала, и Baskerville быстро завоевал популярность и влиятельность. Как писала в 1927 году Беатрис Уорд, его «постоянство было достигнуто лишь благодаря новому открытию». В 1924 году серию шрифтов Monotype приобрело издательство Cambridge University Press. Одной из первых книг, набранных шрифтом Monotype Baskerville, стали «Дневники Т. Дж. Кобден-Сандерсона», изданные в 1926 году, — подробно на эту тему говорится в девятой главе. По словам самого Морисона, «можно уверенно предсказать, <…> что его [Баскервилла] дизайн сохранит завоеванные позиции и останется одним из полудюжины стандартных гарнитур для книжной и акцидентной печати во всем мире». Когда в следующий раз будете писать что-нибудь в текстовом редакторе, выберите шрифт Baskerville и представьте улыбки на призрачных лицах Джона и Сары.
Баскервилл продолжил жить и приобрел современный импульс. Но жива и Сара. В 1996 году дизайнер шрифтов, американка словацкого происхождения Зузана Личко (родилась в 1961 году) разработала гарнитуру Mrs Eaves — цифровую, не металлическую (точку после Mrs она убрала, чтобы получить авторские права на название). Выпустила ее компания Emigre, которой руководит Зузана с мужем, — правда, экипажа с лакированными боковыми панелями у них нет. По сравнению с Baskerville этот шрифт меньше и тяжелее, с более широкими символами и толстыми засечками. Ниже контраст в толщине и тонкости между основными и выносными линиями, за который критиковали Baskerville. Между двумя шрифтами при этом очень много общего, особенно начертание буквы «g» нижнего регистра и знаменитой заглавной «Q». «В нем есть правильная доля традиции и нотка новизны. Шрифт получился достаточно знакомый, чтобы казаться дружелюбным, и тем не менее достаточно незнакомый, чтобы быть интересным», — рассказывала Личко в интервью 2002 года. По словам историка дизайна Пола Шоу, Mrs Eaves «обладает тихой силой, он очень хорошо читается <…> и лишен суетливости». Благодаря относительно широким пропорциям гарнитура приобрела популярность в заголовках и аннотациях на обложках. Она делает текст заметным и тем самым достигает эффекта замедления чтения. В настоящее время его используют на WordPress, в названиях книг из серии Penguin Classics и еще для уймы продуктов, среди которых — обложки альбомов рок-групп Radiohead и Coldplay и бутылки пино-нуар.
***
Чтобы закончить эту главу, представим еще одну сцену.
1821 год. Совсем недавно состоялась коронация Георга IV и вышел первый номер газеты Manchester Guardian. Мы входим в скобяную лавку на Кембридж-стрит в Бирмингеме. Вывеска над дверью гласит: Messrs Gibson & Sons. Мистер Гибсон — высокий, сутулый, но явно лукавый господин — лично ведет нас через торговый зал в заднюю комнату. Свет вокруг приглушенный, мерцают свечи. На столе в центре стоит свинцовый гроб. Гибсон берет с каждого по 6 пенсов, сует монеты в карман пиджака и открывает крышку. Судя по быстроте движений, он проделывал эту процедуру уже много раз. «Ближе, ближе», — шепчет он. Мы заглядываем, поначалу нервничая, но вскоре с большей уверенностью. Внутри лежит труп, обернутый в белый льняной саван. На его груди — лавровая ветвь, так хорошо сохранившаяся, будто ее положили туда на прошлой неделе. Человек, впрочем, 46 лет как мертв. Глаз уже нет, но кожа, брови и зубы по-прежнему немного напоминают о мужском лице. Запах отвратителен: резкая, гнилостная вонь. Через 15 секунд Гибсон закрывает крышку. «Величайший печатник Европы, — заявляет он. — Приходите на следующей неделе, посмотрите еще раз».
Труп Баскервилла, как и его пуансоны, после смерти получил не достойное спокойствие, а путешествия и скитания. В завещании 1773 года Баскервилл поручил жене обеспечить захоронение тела «в коническом здании в моих собственных владениях, которое до сих пор используется как мельница». Этим требованием он выразил свое «сердечное презрение ко всем суевериям» и, в частности, «фарсу освященной земли».
Баскервилл верил, что к хорошей и праведной жизни человека толкает именно рациональная смертность, а не «какие-то абсурдные доктрины и тайны, о которых <…> невежественные и фанатичные люди <…> имеют не больше понятия, чем лошадь». Эта убежденность проявляется в его эпитафии — ее он, как и Бенджамин Франклин (о нем совсем скоро, в следующей главе), сочинил сам и приказал высечь на своем коническом склепе.
Прохожий!
Неосвященной земле под этим конусом
поручил предать свое тело земле друг человеческих свобод.
Пусть же пример этот поможет тебе освободить