Пройдет не так много времени, и примерно в 1840 году — после многих неверных шагов и серий экспериментов с осиными гнездами, мхом, лозами, коноплей, корой, соломой, капустными кочерыжками, чертополохом, дерном, шишками, картофелем (в кожуре и без нее), грецкими орехами и тюльпанами — будет найден способ производить бумагу из древесины. Появится альтернатива льну, который, учитывая мощный рост производства, уже начинал становиться дефицитом.
В 1806 году первые бумажные машины на основе технологии Робера заработали в Англии, где стоили от 715 до 1040 фунтов. В 1811-м они появились во Франции. Смотреть на это 50-летнему Роберу было до отчаяния горько. В 1814–1815 годах список пополнит Россия, в 1817 году — Соединенные Штаты, в 1818-м — Германия.
***
Немного почувствовать это изменение бумажного ландшафта можно по двум картинам, главным сюжетом которых является именно бумага, проявляющая свое волшебство в обычном мире. Первая из них — это бумага ручной работы, бумага листами, страницы, порхающие, покрывающие, украшающие собой фламандскую деревню XVII века.
На картине Питера Брейгеля — младшего «У нотариуса» юрист сидит в шапке у себя за столом и левой рукой пытается удержать бумаги, вываливающиеся из сумки будто из-за какого-то невольного фокуса. У выхода, склонив голову, сидит клерк. Сам дверной проем заполнен фигурой, которая расположена к нам боком и намекает: что-то не совсем в порядке. В центре столпились селяне. Они нервно стоят в очереди, сняв шляпы, кто-то отсчитывает яйца, чтобы отблагодарить юриста за услуги или внести просроченный платеж. Бумага здесь — носитель рукописного текста. За исключением печатного альманаха на стене, мы видим культуру манускриптов. Еще это иерархичный мир, где деревенские жители опасливо сгибаются, приходя к начальству. Бумага здесь, кажется, не освобождает и не демократизирует человека (пусть нам и хочется держаться за такие ассоциации), а является инструментом власти и господствующего класса, держит людей на своем месте. А она повсюду. На картине Брейгеля бумаги слишком много, она потоком льется через край. Она набита в кожаные сумки, которые служат ящиками канцелярского шкафа. Она пришпилена к окнам (видно только обратную сторону), прибита к стене в виде упомянутого альманаха, вставлена в решетку для писем, она свисает в многочисленных мешках, перевязанных шнуром. Бумага расползается и по горизонтали: пол усеян клочками листов, случайно разорванных ногами. Бумага занимает вертикаль: ползет от пола к столам и едва ли не парит над головами. Это образ порядка или его отсутствия? Власти или ненадежной случайности закона? Учета или хаоса? Сложно сказать, потому что бумага на картине Брейгеля кажется одновременно важной (в ней — память деревни, она связывает жизни крестьян) и избыточной (ее просто слишком много). И хотя определить интонацию картины непросто (возможно, художник писал сатиру на юриста с маленькими песочными часами?), мне кажется, восхищение Брейгеля в ней чувствуется точно. Любовь к бумаге слишком сильна? Быть может. Но мы (почти) слышим его детский восторг от обилия бумаги в жизни человека XVII века. Картина задевала струны души современных ему зрителей — они сразу видели в ней знакомую ситуацию. Неудивительно, что есть девятнадцать подписанных оригиналов этого произведения и десятки подражаний и копий.
Теперь перенесемся вперед на 200 с небольшим лет — во времена, когда машина Робера уже произвела революцию, — и погрузимся в новый мир, посмотрев на «Сцену на лондонской улице» 1835 года Джона Орландо Пэрри. По данным Дарда Хантера, на тот момент производство бумаги взлетело примерно до 25 000 тонн ежегодно по сравнению всего с 55 тоннами в 1805 году. На этот раз мы находимся не в помещении, а на улице большого города и после зажатого бумажного мирка Брейгеля можем вдохнуть воздух и почувствовать бриз. Где-то рядом звучат голоса и — прямо за границей картины — гремят экипажи. Прохожие различных званий и уровня достатка входят в картину и выходят из нее. Бумаги здесь не держат в руках и не кладут на стол. Бумага — это город: среда, подобная облаку или запаху жареных каштанов. Это отчасти напоминает сцену, где афиши служат чем-то вроде опущенного занавеса, хотя увешанная плакатами улица — это вовсе не фон для одиннадцати человек и собаки (собаки, чей спокойный взгляд выдает бывалого, видавшего виды пса). Бумага находится в фокусе внимания. Бумага — жизненная сила картины. Удивительно, но люди здесь не на месте, они читатели и потребители бумажных новостей, но они вторичны и не являются двигателем событий. В 1836-м, через год после того, как Пэрри написал этот пейзаж, Чарлз Диккенс писал: «Лондон — это круговерть афиш и торговых векселей, вместилище Писаний во имя Пирса и Уоррена, которые множатся и множатся, пока в один прекрасный день мы не будем под ними погребены. Спешите прочитать! И это тоже прочитайте!» [67]
Бумага здесь — не свернутые деревенские письма и квитанции Брейгеля, а плакаты, иногда широкие, которые рекламируют город самому себе. Давайте посмотрим, что может предложить городской мир.
Музыкальное шоу. «Робер Макер» в театре «Адельфи». Дилижанс «Комета» в Ливерпуль, отправление каждое утро в девять. «Последний день Помпеи». Пэрри был больше известен не картинами, а драматическими и музыкальными произведениями: он писал популярные баллады с названиями вроде «Разыскивается гувернантка» (1840) и «Предвкушение Швейцарии» (1842). В центре картины он поместил рекламу: приглашение на фарс под названием «Мнимый принц» с советом «Приходите как можно раньше». Еще здесь много новостей: стены покрыты толстым слоем современности. Одни плакаты закрывают другие, и бумага становится одновременно поверхностью и субстратом, а следствие такого суматошного наслоения — своего рода вызов для интерпретации: как читать весь этот огромный текст? Чем стало чтение в этой культуре бумаги, спущенной с привязи — отчасти благодаря машине Робера — и разлившейся разными форматами и текстами, нависающими над человеком с высоты? Ее стало слишком много, и один из парадоксов такого положения в том, что ее недостаточно. «В следующую пятницу…» — что будет в пятницу? «Главные герои пер…» — что это значит? «Читайте! Гре…» — что требуется прочесть? Это информация, выталкивающая информацию.
Слово «палимпсест» происходит от греческого παλίμψηστος («соскобленное заново») и самым буквальным образом относится к пергаменту: с него можно было соскоблить уже написанное и написать что-то новое, оставляя от предыдущего текста едва заметный след. Пэрри дает нам палимпсест городской, сделанный из бумаги промышленного производства — не