Машина формировала бумагу на непрерывной ленте из тонкой проволочной сетки, которая вращалась на валиках. На ленту вливали бумажную массу, и избыток воды сам стекал через ячейки сетки. Робер объяснял этот процесс так:
В конце мелкой проволочной сетки, заходящей на чан, находится маховик или цилиндр, снабженный маленькими ведерками, которые ныряют в запас жидкой бумажной массы. Цилиндр стремительным движением поднимает массу и выливает ее в мелкую емкость внутри головной части, оттуда она без остановки льется на бесконечную сетку. Поперечные движения заставляют волокна в осевшей на сетке массе слепляться друг с другом, а вода тем временем стекает с проволоки обратно в чан. Вся машина приводится в движение ручкой, которая двигает сетку до тех пор, пока свежий лист бумаги не попадает под покрытый войлоком вал. Сойдя с первого вала, бумага уже не насыщена влагой, и ее можно снять точно так же, как снимают отжатый на прессе лист ручной работы.
Между действиями, которые веками выполняли рабочие в бумажных мастерских, и действием машины Робера есть одновременно различие и тесная связь. С одной стороны, машина — это дань ручной работе, она сохраняет многие ее особенности. С другой стороны, она пытается положить конец традициям. На смену человеку, окунающему раму с сеткой в чан (и приобретающему после многих лет сутулость и толстые красные руки), приходят «маленькие ведерки», которые ныряют в массу и выливают ее на «бесконечную проволочную сетку». Вместо отточенного, почти инстинктивного встряхивания рамы — вперед-назад, влево-вправо — машина сама вызывает вибрацию и спутывает волокна. Вообще, благодаря встряхиванию во все четыре стороны их переплетение получается плотнее. Кроме того, если при механическом производстве выполняется только простая поперечная тряска, волокна располагаются в одном направлении и образуют зерна, из-за чего страдает продольная или поперечная прочность бумаги на разрыв. (В Великобритании книги, как правило, имеют короткие горизонтальные зерна, а в США — длинные вертикальные, благодаря чему страница лучше держится в открытом состоянии и ощущается по-другому.)
Машина Робера принесла радикальные изменения, которые поражают своей всеохватностью. В 1800 году всю бумагу делали вручную. Уже столетие спустя свыше 99% всего объема бумаги изготавливали механически. По оценке библиографа Филипа Гаскелла, за тот же период производство выросло почти в 100 раз (ведь фабрики теперь могли работать день и ночь, 23 часа в сутки), а цены упали на порядок. Бумагу ручной работы делали листами размером с форму. Машина Робера совершенно преобразила пространство: бумага выходила длинной лентой, а ширина зависела от ширины оборудования. После этого можно было разрезать лист, как требовалось. Квалифицированная пара рабочих за день усердного труда могла выпустить около четырех стоп бумаги — 2000 листов или даже меньше. Машина Робера, с обслуживанием которой, как он с гордостью писал, «мог справиться и ребенок», в зависимости от модели выпускала от 10 до 50 м бумаги в минуту. (Сегодня этот показатель вырос примерно до 110 километров в час.) Переход от листа к ленте очень расширил ощущение формата: он не только сделал возможными выпуск обоев и огромных плакатов, но и в целом изменил восприятие бумаги.
Новая «бесконечность» бумаги дурманила, и преобразующий потенциал машины стал воспринимался как волшебство. «Теперь можно бросить на одном конце свою рубаху и посмотреть, как на другом конце она выходит “Робинзоном Крузо”», — удивлялся один автор в Burton’s Gentleman’s Magazine and American Monthly Review в 1840 году. Может, это не совсем так, но спектр применений бумаги увеличился колоссально. Она никогда не была исключительно книжным материалом. На протяжении большей части истории ее использовали прежде всего в качестве обертки, а ненужные листы всегда употребляли для личной гигиены, — Джон Драйден как-то назвал туалетную бумагу «остатками для ягодиц». (Эссеист и придворный XVII века Уильям Корнуоллис держал в уборной «памфлеты, лживые истории и поэзию по два пенни», причем не для чтения.) Однако машинное производство значительно расширило спектр применения этого материала.
Туалетная бумага современного типа появилась в 1857 году в Америке благодаря Джозефу Гайетти. Ее делали из чистой манильской конопли, рекламировали как «обработанную лекарствами бумагу Гайетти для ватерклозета» и продавали плоскими листами с водяным знаком JC Gayetty NY по доллару за тысячу штук. Бумажные шляпы, воздушные змеи, фонарики, веера, деньги, газеты, бланки, зонтики, одежда — благодаря Роберу перед человечеством открылся новый бумажный мир.
Одним из вторичных последствий повышенной производительности стало появление новых литературных жанров и видов публикаций. Лотар Мюллер указывает, что машина Робера привела к зарождению дешевых периодических изданий, которые в мире кустарной бумажной промышленности не могли получить развития. В 1820 году Общество распространения полезных знаний запустило Penny Magazine и добилось ошеломляющих тиражей: каждую неделю раскупали порядка 200 000 экземпляров. Благодаря журналам — например, London Magazine и Blackwood’s Magazine — господство завоевали эссе и короткие формы, затмив собой примечательную (с точки зрения нашего современника) популярность поэзии в Англии начала XIX века.
Но когда технология Робера — конечно, переработанная и улучшенная другими людьми, но все равно остающаяся его изобретением, — стала охватывать мир бумаги, сам он начал терять над ней контроль. Его темперамент плохо подходил для сосредоточенной капитализации успеха. Он стал излишне ревностным. Он ссорился с Пьером Франсуа Дидо. Когда споры с бывшим покровителем не получилось уладить гибко и легко, он пошел в суд. В конце концов он решил продать патент как можно дороже, но 25 000 франков, уплаченные Дидо, задним числом кажутся очень скромной суммой, да и их он так и не получил. Джон Гэмбл, зять Сен-Леже Дидо, тогда находился в Париже и вел переговоры по освобождению англичан, попавших в плен во время французских революционных войн. Узнав о новой технологии непосредственно от Дидо, он сразу понял ее мощный потенциал и в 1801 году запатентовал ее в Лондоне. Машину Робера, которая уже теряла связь с создателем, вскоре перевезли через Ла-Манш, даже несмотря на то, что между Англией и Францией продолжала бушевать война. Лондон, где она оказалась, стремительно индустриализировался и был идеальной средой для ее внедрения и развития. Ткацкие станки к тому времени уже стояли на текстильных фабриках, и механизация бумажного производства казалась чем-то неизбежным. Гэмбл убедил Генри и Сили Фурдринье, владельцев оптовой писчебумажной фирмы, инвестировать в новое предприятие. Они вложили 60 000 фунтов (то есть примерно 2 700 000 фунтов в пересчете на сегодняшний день), благодаря чему связали свое имя с машиной до наших дней, хотя так и не смогли выйти на желаемую прибыль. Инженер Брайан Донкин доработал механизм, расширив вал и улучшив поперечную вибрацию — призрак, оставшийся от рабочего у чана. Так он получил, в сущности, тот самый станок, на котором сделана почти вся современная бумага.
Успехи в машинном производстве бумаги происходили на фоне других технологических инноваций.