О способности бумаги проникать почти во все межчеловеческие отношения — и приобретать крайне большое значение для общества — свидетельствуют потрясающие документы, которые были обнаружены в конце XIX века в маленьком хранилище синагоги Бен-Эзра, построенной в древнем городе Фустате, впоследствии ставшем Каиром. Для иудеев имя Бога священно, поэтому письменный текст, где оно употребляется, выбрасывать запрещено. Иногда религиозный запрет трактуют шире, стараясь сохранить вообще любые тексты на древнееврейском языке. Так произошло и в этом случае. Гениза (от древнееврейского корня со значением «скрывать», «хранить») — специальное помещение в синагоге, куда кладут бумаги подобного рода, иногда на ученые и возвышенные темы, а иногда и на бытовые. В синагоге Бен-Эзра за время ее существования накопилось 300 000 различных документов, в основном бумажных, написанных в период с IX по XIX (и особенно с X по XIII) век. Там есть завещания, брачные и бракоразводные контракты, молитвы, инвентарные описи лавок, финансовые расписки, любовные письма, стихи, астрологические прогнозы, налоговые записи. Все они написаны еврейскими буквами, но на разных языках: арамейском, греческом, древнееврейском, иудео-арабском, ладино (то есть иудео-испанском), латыни, персидском, идише. В совокупности получилась летопись бурной, текучей истории еврейской жизни в средневековом Каире. «Там представлены почти все мыслимые человеческие отношения, и многое читается как местные новости в изложении талантливого репортера», — пишет историк Шломо Дов Гойтейн. Каирская гениза показывает, какую важную роль бумага играла в формировании и функционировании этого мира. Она встраивалась в каждое социальное взаимодействие, была клеем, соединяющим членов общины. В то же время бумага здесь очень географически разнородная. Судя по обрывкам документов, из Египта ее везли в Тунис, Йемен и Индию, а в Каир шел импорт из Испании, Дамаска, а в XIV веке и из Италии и Франции.
Способность распространяться и вместе с тем хорошо храниться — часть волшебства, присущего бумаге. Оно помогло ей быстро расцвести в современном государственном управлении: она могла донести слова правителя по стране и за ее пределы и — что слегка этому противоречит — централизовать власть. Бумага рассеивается, бумага собирает. Так произошло в VIII веке в Аббасидской империи, а с XIII века — по всей Европе. Наиболее известен случай короля Филиппа II, который, правя Испанией с 1556 по 1598 год, вообще не любил поездки и создал королевство, зависящее от способности бумаги двигаться, течь, передавать, соединять, архивировать, приказывать и представлять. По словам Лотара Мюллера, бумага — это полное динамичной энергии средство хранения и оборота. Филиппа называли rey papalero — «бумажный король». Письменными распоряжениями, доверенными бумаге, он обозначал свое присутствие даже там, где не находился лично.
***
Луи Николя Робер родился в Париже в 1761 году в зажиточной семье. Он рос смышленым ребенком и в школе получил прозвище Философ, хотя на таком историческом расстоянии сложно понять точное соотношение иронии, симпатии и уважения, которое могла подразумевать эта кличка. Получив среднее образование, Робер пошел довольно извилистым карьерным путем. Он попробовал податься в армию и потерпел неудачу из-за худобы; некоторое время без особой радости трудился клерком и чувствовал себя все более виноватым в том, что для своих матери и отца стал бесприбыльной обузой. Наконец, в апреле 1780 года ему удалось записаться в Гренобльский артиллерийский полк, а через 15 месяцев его отправили с Мецским артиллерийским полком в колонию Сан-Доминго — сегодня это Доминиканская республика. Он служил наводчиком и в битве против англичан во время Войны за независимость США приобрел репутацию спокойного и храброго солдата. Какая-то связь с бумагой появляется в его биографии уже после увольнения из армии. Он устраивается работать корректором у прославленного печатника и издателя Пьера Франсуа Дидо — младшего (1731–1793). Тот вскоре замечает способности Робера и рекомендует его своему сыну, Сен-Леже Дидо, который управляет семейной бумажной фабрикой в Эсоне. Предприятие производит прежде всего бумагу для ассигнаций — банкнотов, — и Робер начинает заниматься там счетоводством. Дела у него идут прекрасно: он женится, рождается дочь. Именно в эти счастливые годы скрытый до сих пор талант Робера к изобретениям начинает находить выражение. Проходя по своему новому месту работы, он постоянно был занят размышлениями о молотах, бьющих по размоченному тряпью. Проблема, с его точки зрения, заключалась в трех сотнях рабочих. В глазах Робера они слишком хорошо понимали ценность собственных навыков и из-за этого проявляли желчность, приносили споры и мешали производственным процессам, которые каким-то образом можно было бы сделать более экономными. И Робер начал представлять усовершенствованную версию бумажной фабрики в Эсоне, насыщенную механизацией и избавленную от этих надоедливых личностей (тут слышатся вздохи Уильяма Морриса и Томаса Кобден-Сандерсона из девятой главы, которые в будущем попытаются обратить вспять индустриализацию книжного производства). Важно подчеркнуть эту мысль. Семена машинного производства бумаги были посеяны не каким-то стремлением к демократизации потребления бумаги, поощрению грамотности, культурному обогащению и подобным идеалам. Робер мечтал о машинах вскоре после 1789 года в революционной Франции, и истоки его идей — в определенной деловой мизантропии, в желании избавиться от людей. Когда мы смотрим сегодня на великолепные гравюры к рассказу о бумажных фабриках до механизации в «Энциклопедии» 1751–1766 годов Дидро и д’Аламбера, поражают прежде всего чистота, порядок и малое число работников. В гравюрах к «Энциклопедии» мастерские предстают наполненными нехарактерным спокойствием: рабочие немногочисленны и словно бесшумно вписаны в производственные процессы. В крайнем случае насвистывают что-нибудь себе под нос. Фигуры людей кажутся карликовыми рядом с показанными в большом увеличении устройствами. «Энциклопедия» порождает ощущение документальности, подпитываемое тщательными подписями у каждого элемента и визуальными намеками на точность. Тем не менее все это — просто аллегория технологического прогресса. Легко понять, что такие образы только разжигали обиды Робера на грязных людишек.
В письме 1798 года министру внутренних дел Робер, желающий получить патент на изобретение, объясняет свои стремления следующим образом:
Моя мечта — упростить дело изготовления бумаги. Для этого я предлагаю производить ее с бесконечно меньшими затратами и, прежде всего, листами чрезвычайной длины вообще без помощи рабочих, исключительно механическими средствами. Благодаря прилежному труду, опыту и значительным расходам я достиг успеха и построил машину, которая соответствует моим ожиданиям. Она обеспечивает экономию времени и средств и выдает превосходную бумагу полосой, при желании достигающей 12 и даже