К XIII столетию наблюдался всплеск бумажного производства в гористой Северной Италии. Многочисленные инновации произошли в городке Фабриано, имевшем богатые традиции ткачества и металлообработки (само его название происходит от итальянского il fabbro — «кузнец»). Там появились, например, очень эффективные механизмы, которые под действием потока воды били молотом размоченное тряпье. Чтобы чернила при письме не расплывались, бумагу стали обрабатывать клеем из вываренных копыт оленей и овец (вонь стояла жуткая), а формы делать из жесткой тонкой проволоки, а не из бамбука и тростника. В средневековом Фабриано изобрели и водяные знаки: в форму начали класть кусок проволоки в виде инициалов производителя, а также корон, горшков и шутовских колпаков — эти символы сегодня сохраняются в обозначениях размеров листа. Примерно в то же время в Европе стали чаще носить льняную, а не шерстяную одежду. Из-за этого производство бумаги выросло, и бумажные фабрики появились в 1390 году в Нюрнберге, в 1393 году в Равенсбурге и в 1445 году в Страсбурге. В Англии, которая на тот момент опаздывала почти на все континентальные вечеринки, Уильяму Кэкстону (он, как мы уже знаем, учился печати в Кельне) приходилось везти бумагу из Нидерландов. Местных специалистов не было, и лишь в 1490-е годы Джон Тейт основал в Хартфордшире свою фабрику Сил-Милл. Самый ранний сохранившийся образец бумаги, произведенной Тейтом, — одностраничная папская булла 1494 года. Большую часть XVI и XVII веков британские мастера производили совсем мало белой бумаги: в основном их усилия были сосредоточены на грубой коричневой — для обертки. Только благодаря переезду в страну гугенотов, бежавших из Франции после отзыва Нантского указа 1685 года, квалифицированных специалистов стало достаточно, чтобы наладить качественное производство.
Итак, история бумаги — это обширное и сложное повествование, охватывающее тысячи километров и тысячи лет, но это также история относительного постоянства, узнаваемого прошлого. К VIII веку в Японии уже умели обходиться без добавления вызывающей пожелтение кислоты, и листы 1200 лет назад выглядели так же, как выглядят сегодня. Бумага, на которой Гутенберг впервые напечатал Библию — это случилось примерно в 1450 году, — имеет потрясающе четкий водяной знак в виде грозди винограда. Ее качество неподвластно времени и остается непревзойденным даже с учетом современных промышленных процессов. Даже Цай Лунь, который во II веке вручную распределял по ширме водянистую тутовую массу на глазах придворных, в целом понял бы (если бы смог заглянуть на 1300 лет вперед), что происходит на ксилографии 1568 года Йоста Аммана. Его иллюстрация к немецкой книге — старейшее в мире изображение этого ремесла.
Что же мы на ней видим? Перед нами бумажная фабрика где-то в Германии XVI века, и, хотя сцена замерла и нет шума и вони, можно почувствовать движение и занятость.
Рабочий с неправдоподобно мощными предплечьями — он явно занимается своим делом много лет, переходя из мастерской в мастерскую, — окунает в чан металлическую сетку в раме. Емкость могла быть и огромной бочкой из-под вина, приспособленной для новой задачи. Она наполнена водой и массой из растертой ткани. Ему повезло, если вода теплая, — в противном случае за день такой работы руки закоченеют. Босоногий мальчик развернулся и несет стопку листов, похожую на гигантский кусок торта. Позади виден винтовой пресс, с помощью которого из бумаги выдавливают остатки влаги, а левее — ряд молотов, разбивающих тряпье на целлюлозные волокна. (Примерно в 1680-х годах их заменят голландским молотильным барабаном, который резал и измельчал тряпки металлическими лезвиями.) За окнами — два больших колеса водяной мельницы.
Мне кажется, гравюра сделана с любовью: в наклоне головы рабочего у чана чувствуется какая-то нежность, забота — как у героя, так и у создателя иллюстрации. Однако изображение не исчерпывающее: возможно, Амман хранит секреты ремесла, даже когда его превозносит. Если бы мы как-то оживили эту сцену, фигуры начали бы двигаться и мы увидели бы, как раму в горизонтальном положении вынимают из чана, быстро и осторожно трясут во все стороны четыре-пять секунд. Вода стекает, и остается тонкий равномерный слой сплетенных волокон, теперь прочно связанных воедино. (После десятилетий такой работы некоторые ремесленники от сотен тысяч повторений в сырости и мраке вдруг теряли способность выполнять «встряску», пораженные какого-то рода параличом.) Камера отъезжает назад, и перед нами появляется прессовщик — помощник рабочего у чана, который переворачивает форму и выкладывает лист на мокрую войлочную подкладку, кладет сверху еще одну прокладку, а затем еще один лист и так далее, чтобы получить стопку. Потом он отдает форму обратно и получает другой лист, почти идентичной формы и с тем же декелем — верхней частью рамы. Потом третий рабочий, укладчик, отправляет листы еще влажной бумаги сохнуть, а прокладки возвращает прессовщику для дальнейшего использования. Теперь приходит время применить клей из вываренных копыт и других «вкусностей», чтобы защитить бумагу и уменьшить впитывание чернил, и в завершение — отполировать ее гладким камнем. В Европе начала Нового времени все операции, от погружения до просушки (если говорить простым языком), занимали около 20 секунд. Эффективная команда рабочих могла за день произвести четыре стопы (около 2000 листов) бумаги. В стопу входило 20 дестей по 20 листов (сегодня ее иногда округляют до 500). Английское слово для обозначения стопы — ream — хорошо отражает историю бумаги. Оно произошло от арабского rizma («кипа» или «связка»), а потом, когда технология в XI и XII веках добралась до арабоязычной Кордовы и других городов, превратилось в испанское resma и наконец пришло в Англию, где приобрело современный облик.
Почему бумага распространилась так успешно? Дело в том, что, по сравнению с соперничающими носителями, она обладала серьезными преимуществами.
Пергамент, например, был очень дорог. Когда Гутенберг решил напечатать на нем 35 экземпляров Библии, ему потребовался 641 лист, то есть около 300 овечьих шкур на книгу — не лучшее соотношение животных к экземплярам, особенно для овец. С другой стороны,