Схожая несправедливость — оставшаяся без награды изобретательность и исчезновение из исторической хроники — ждала в последние годы жизни еще нескольких людей, связанных с механизацией производства бумаги. Кажется, сама технология отрекалась от своих корней. Сен-Леже Дидо (1767–1829) поддержал ранние эксперименты Робера, но потом потерял фабрику и бизнес и умер сломленным. Джон Гэмбл, ключевая фигура в переносе технологии в Англию, где она смогла расцвести, стерт из истории настолько, что неясно даже, когда точно он умер. Эта участь постигла даже Генри Фурдринье (1766–1854), который со своим братом Сили (1773–1847) возглавлял фирму, давшую имя машине и оставившую хоть какую-то память. Несмотря на успех технологии, он обанкротился, ушел на покой и дожил в стаффордширской деревне до 88-летнего возраста «в веселой скромности» благодаря выплатам из суммы от благотворительного сбора, устроенного газетой The Times.
Отчасти такой удручающий конец талантливых людей наводит на размышления о ненадежности патентного права того времени: в условиях, напоминавших Дикий Запад, изобретателям было трудно защитить свои идеи и предотвратить появление копий. Вспомним и о тех, кто обещал заплатить, но так и не сделал этого, лишив изобретателя возможности продолжать работу. Даже российский император Александр I — вряд ли он испытывал недостаток в средствах — не передал ни одной из десяти ежегодных выплат по 700 фунтов, обещанных Фурдринье после установки двух бумагоделательных машин в Петергофе в 1814 году. Но еще в этих судьбах проявляется одна истина. Великое изобретение всегда превосходит и тем самым предает одиночку, стоявшего у его истоков.
Совершая ранним вечером ежедневные прогулки по залитой солнцем площади Вернуйе, Робер наверняка думал и об этом тоже.
***
До бумаги люди писали на самых разных поверхностях. В Уруке на территории современного Ирака нашли глиняные таблички с заостренной клинописью, обожженные за 3000 лет до нашей эры. На берегах Нила собирали папирусный тростник: его расслаивали, выкладывали листами и соединяли в свитки. Вощеные таблички связывали парами в диптих или по несколько штук в кодекс (слово восходит к латинскому caudex — «ствол дерева» и, позже, «блок древесины», из которого делали такие таблички). Из кожи животных изготавливали пергамент и велень: их натягивали, соскабливали жир и волосы, но вены и мелкие волоски иногда оставались. У Желтой реки в Китае после наводнения в 1899 году нашли 3000 фрагментов черепаховых панцирей и костей животных с письменами, созданными примерно в 1300 году до н. э. Все эти материалы испытали на себе тягу человека писать: желание оставить след, обозначить свое присутствие, передать и сохранить информацию. Их разнообразие говорит как о технологическом новаторстве, так и о необходимости брать то, что есть под рукой.
Бумагу (которую можно не слишком красиво, но верно описать как тонкий волокнистый материал, сформированный из размоченного растительного волокна на плоской пористой подложке), возможно, придумали в Китае в 105 году н. э. «Будьте добры вон тот лист из размоченного растительного волокна!» Почти наверняка она появилась там не на пустом месте, а стала модификацией уже употреблявшейся — термин Лотара Мюллера — «протобумаги». Изобретателем вполне мог стать Цай Лунь (около 50–62–121 года н. э.), придворный чиновник династии Восточная Хань, отвечавший за вооружение. (Историки любят повторять, что он был евнухом, хотя непонятно, почему это так важно.) Процесс, который он внедрил, выглядел как-то так. Внутреннюю кору тутового дерева замачивали в воде с древесной золой, а затем обрабатывали, разминая, пока волокна не разделялись. Жидкость с волокнами лили на погруженную в воду ширму — хлопковую или конопляную ткань, натянутую на деревянной раме, — и разглаживали рукой. Потом ширму вместе с волокнами вынимали и оставляли сохнуть, а высохший лист снимали. Это было неспешное занятие, — мастер мог произвести за день несколько дюжин листов, — и еще много веков технология продолжит отличаться завидным постоянством.
Из Восточной Азии технология распространилась в арабский мир. Видимо, роль сыграла битва, произошедшая в 751 году н. э. на берегах реки Тараз близ Самарканда в современном Узбекистане. Арабские воины тогда захватили китайских мастеров, а с ними охраняемые секреты производства. Впрочем, эта романтичная история может быть и удобным мифом, суммирующим то, как бумага постепенно распространялась благодаря череде войн и караванам, идущим по Шелковому пути. Так или иначе, в исламском мире это происходило очень быстро. Совершенствовалась и технология. Арабы, пытаясь найти богатый источник сырья у себя на родине, отошли от использования тутового дерева и заменили его льняным и конопляным тряпьем, благодаря чему мастерские стали привязаны к городам и областям с плотным населением и текстильным производством. В Багдаде в 793–794 годах уже действовали целые фабрики беспрецедентных на тот момент масштаба и сложности. Бумага там сменила папирус и пергамент в государственном делопроизводстве, а Бумажный рынок, Сук-аль-варракин, был заполнен лавками, где торговали книгами и всем необходимым для письма. Производство бумаги питало великую письменную культуру ислама, которая расцвела с VII по XIII век и породила бумажные Кораны, выполненные блестящими каллиграфами Медины и других городов. Бумажные мастерские возникли в Дамаске, прославившемся своей нежной, легкой «птичьей бумагой», варак ат-тайр, в Триполи, на Сицилии, в Тунисе и Египте. В X веке на Тигре выше Багдада были пришвартованы целые фабрики-корабли, приводимые в движение течением. К XI веку производство развернулось в марокканском Фесе. Возможно, технология шла туда так долго из-за того, что в скотоводческом обществе проще было пользоваться пергаментом.
Когда в XI веке технология изготовления бумаги через Северную Африку добралась до Испании, и сам этот материал, и секреты его производства уже успели появиться в арабской и, еще раньше, в китайской культуре. Может быть, из-за этого исторического запоздания в Европе новый материал поначалу вызвал неприятие, основанное на прочном фундаменте невежества. Европейцы не доверяли бумаге, так как считали ее еврейским и арабским новшеством. В трактате «Против закоренелого упрямства евреев» [65] Петр Достопочтенный, аббат Клюни (около 1092–1156), прямо связывал ее с иудаизмом и обращал внимание, что она «сделана из обрывков старого сукна или, может, какого-то еще более подлого материала». Однако впоследствии, когда революционный потенциал бумаги стал очевиден, в Европе начали систематически стирать из памяти ее арабское