Вообще говоря, эпитафия Франклина вписывается в более общую склонность его работ скользить между личностью и книгой. Мы видим это в технике ведения записной книжки, которую он, по собственному громкому заявлению, развивает «для морального совершенства». Чтобы отслеживать и исправлять пороки, он пользуется формой страницы.
Я завел себе небольшую книжку и выделил в ней по странице для каждой из добродетелей. Страницы я разлиновал красными чернилами на семь столбцов — по одному для каждого дня недели — и пометил их соответствующими дням буквами. Затем я пересек столбцы тринадцатью красными линиями, отмечая начало каждой из них первой буквой одной из добродетелей. Таким образом, в надлежащих местах я мог теперь маленькой черной точкой пометить любой изъян, который обнаружил при ближайшем рассмотрении, чтобы впредь сохранять верность этой добродетели.
Среди тринадцати добродетелей Франклина — сдержанность, тишина, порядок, бережливость, трудолюбие, чистоплотность и целомудрие. Рядом со скромностью он, явно не чувствуя иронию, добавляет: «Подражать Иисусу и Сократу».
Открыть записную книжку, отметить столбец и нацелиться жить без чернильного пятнышка, а значит, и без порока — таков был способ Франклина добиться «жизни без единого промаха в какое-либо время». Сначала он вел бумажный блокнот, потом перешел на пластинки из слоновой кости, чтобы проще было стирать и переписывать.
Таким образом я должен был (я надеялся) получить ободряющее удовольствие наблюдать на своих страницах успехи в достижении добродетелей, последовательно очищая линии от пятен до тех пор, пока, после многих подходов, не буду иметь счастье увидеть чистую книгу.
Благородно ли это? Мелочно? Прагматично? Наверное, все сразу. Образ Франклина, осознавшего собственную порочность и ставившего в своей маленькой таблице точку, довольно нелеп. Можно на мгновение понять Дэвида Герберта Лоренса, когда он, размышляя о другой стороне романтизма, с отвращением назвал сравнение хорошего человека с чистой книгой — и наоборот — худшей формой морального контроля эпохи Просвещения. Лоренс не выносил Франклина. «Бенджамин соорудил себе забор из колючей проволоки. Он составил список добродетелей и скакал рысью в этом загоне, как серая кляча», — писал он в 1924 году о таблицах.
Техника ведения заметок для нравственного совершенствования смешивает человека и книгу, и аналогичным образом «Автобиография» пронизана типографскими формулировками. Размышляя о глубочайшем удовлетворении, которое он испытывает от своей биографии, Франклин пишет: «Я не должен возражать против того, чтобы прожить жизнь также с самого ее начала, и просил бы авторов лишь о том, чтобы во втором издании они исправили некоторые недостатки первого». Франклин постоянно использует книжное слово erratum — и его множественное число errata — для описания своих ошибок и их последующего исправления, видя в собственной жизни некий эквивалент оплошностей, которые он допускал в качестве печатника. Вместо lie читать live. Вместо included — concluded. Франклин вообще много думал об ошибках. В 1730 году после опечатки в мартовском номере Pennsylvania Gazette (он набрал died вместо dined, из-за чего получилась фраза «после этого его превосходительство <…> изящно умерли у Понтака») он под псевдонимом «J. T.» напомнил читателям о нескольких других важных опечатках в истории, построив своего рода генеалогию недосмотров при наборе текста.
В одном издании Библии — там, где Давид говорит: «Славлю тебя, потому что я дивно устроен», — печатник пропустил последнюю букву слова, из-за чего Давид стал «дивно безумен» [63]. <…> В лондонской Библии 1631 года вместо «не прелюбодействуй» было сказано «прелюбодействуй», <…> а во всем тираже «Книги общей молитвы» печатник пропустил одну букву заупокойной службы, и получилось не «все мы будем преображены в одно мгновение», а «все мы будем повешены» [64].
Франклин брал профессиональные формулировки и описывал с их помощью самого себя. Решение бежать из типографии брата, где он работал подмастерьем, — это «одна из первых ошибок [errata — как в списке опечаток] моей жизни». Типично небрежное отношение к своей будущей жене Деборе Рид — еще один такой случай, исправленный в 1730 году женитьбой: «Тем самым я изгладил ту великую ошибку [erratum] так хорошо, как только мог».
***
Франклину 17 лет, и он плывет из Нью-Йорка в Филадельфию, чтобы стать там печатником. Он еще не знает (хотя, наверное, уже чувствует) масштаб того, чего ему предстоит достичь. Начинается сильный шторм. Ветер рвет паруса и гонит судно к Лонг-Айленду.
Голландец, который тоже плыл с нами, упал за борт. Он начал тонуть, я схватил его под водой за всклокоченные волосы и вытащил обратно. После окунания он немного протрезвел и пошел спать, перед тем вытащив из кармана книгу и пожелав, чтобы я ее просушил. Это оказались «Путешествия Пилигрима» давно любимого мной Баньяна на голландском, изящно напечатанные на качественной бумаге с медной гравировкой. Такого хорошего издания я никогда не видел на языке оригинала.
В «Автобиографии» книги как материальные объекты проявляют способность отвлекать внимание Франклина от чего угодно. Этот эпизод начался совершенно в традициях приключенческого романа, приправленного большой порцией ощущения Франклином собственного героизма, но быстро скатывается, согласно этим приоритетам, в библиографическое описание. Буквально можно услышать, как бедный голландец на четвереньках переводит дух, а Франклин тем временем тщательно рассматривает переплет.
Глава 6. Бумага. Луи Николя Робер (1761–1828)
Жарким августовским днем 1828 года в деревне Вернуйе на севере Франции умер человек, благодаря которому произошла настоящая революция в бумажной промышленности. Вы вряд ли знаете его имя. На момент смерти ему было 66 лет, он долго страдал от плохого здоровья и последние годы провел в нужде. Работа учителем в начальной школе, которую он сам и основал, приносила скудный заработок, и он коротал тихие дни с женой и детьми. Еще он писал стихи для друзей и, скорее всего, часами размышлял над давними спорами, неверными шагами, путями, какими он так и не последовал. Луи Николя Робер был, по выражению одного историка, «слаб, но изобретателен», а под конец — «сломлен и лишен воли».
Изобретением Робера, из которого он, что поразительно, не смог извлечь прибыли, была технология производства — как сказано в патенте 1799 года — «непрерывной бумаги». Благодаря ему на смену рабочим, окунавшим формы в чан с массой и выкладывавшим листы сушиться, пришли быстро вращающиеся ленты. Под именем Фурдринье такие машины вскоре зажужжали в европейских и североамериканских фабриках, выпуская бумагу не листами, а петлями «неопределенной длины» со