Поэмой Кунард восхищались такие современники, как, например, блестящая Вирджиния Вулф и ее чуть менее блестящий муж Леонард. «“Параллакс” настолько позабыт, что сегодня кажется новой поэмой», — написала Джанет Фланнер сразу после смерти Кунард. Если она была права, то эта новизна должна вызывать восторг, особенно после того как в 2016 году Сандип Пармар и Carcanet Press предприняли редакторскую попытку вернуть эту поэзию в современный мир.
Наверное, честнее всего отреагировал Беккет. В письме своему другу Томасу Макгриви, отправленном через месяц после получения поэтической премии Кунард, он выразился с осторожной неопределенностью.
Я получил вести от Нэнси из Лондона. По моей просьбе она прислала свой «Параллакс», а также одолжила «Обезьян господних» [Уиндема Льюиса], «Кантос» Паунда. Я прочел «Параллакс» и не знаю, что о нем сказать. Есть некоторые удачные места.
«У набережной считала я серых чаек, прибитых к ветру над кривой волной».
Разве нет? <…> Но потом, боюсь, много воды. Не знаю. Может быть, поэма очень хороша.
***
Одним из важнейших следствий появления «Параллакса» стало то, что Кунард познакомилась с Hogarth Press, а значит, с цветущим миром маленьких типографий, расположенных прежде всего в Париже, но также в Лондоне и Америке. Результатом этого знакомства стало Hours Press. «Название не только мне приятно, но и намекает на работу», — отмечала Кунард.
В 1915 году за чаепитием по поводу своего 33-го дня рождения Вирджиния вместе с Леонардом приняли три решения: купить в Ричмонде особняк Хогарт-хаус, приобрести ручной печатный станок, а также завести бульдога и назвать его Джоном. Учтя опыт предшественников — Уильяма Морриса и Кобден-Сандерсона, — Вулфы потратили 19 фунтов, 5 шиллингов и 5 пенсов на покупку ручного печатного станка Minerva Platen и шрифта Old Face. Дом и собаку они тоже купили. Как показала история Doves Press и Kelmscott Press, это был определяющий момент в истории малой, независимой печати, построенной вокруг желания вернуться к ручному производству и отказаться от индустриальных методов. Это была попытка — при всем несовершенном воплощении замысла — отвязать книгу от ограничений рынка, а многие позднейшие издатели вдобавок верили в важность выпуска радикальной литературы, которая в противном случае не имела бы шанса встретиться с читателем. Наконец, высокая печать давала возможность экспериментировать с типографикой, и Вулфы, а потом и Кунард ею воспользовались. Легко, конечно, изобразить их движение как досужую забаву для богатых бездельников, но это было бы цинично и не слишком точно. В письме Уильяму Карлосу Уильямсу в январе 1930 года Луи Зукофски заметил: «Нэнси Кунард может играть в эти игры, но ведь что ей еще делать? Ни черта». Кунард, безусловно, была при деньгах. Однако о Вулфах того же сказать нельзя — по крайней мере, не в таком масштабе. Так что и великодушнее, и правильнее говорить, что такие издатели не играли в игрушки, а вкладывали все в производство новой литературы. В одной ранней рекламе Hogarth Press Вулфы описывали свои цели так:
Публиковать недорогие, но стоящие образцы короткой прозы и поэзии, которые по причине своих достоинств не могут быть привлекательны для очень широкой публики. Весь процесс печати и производства <…> мы берем на себя, поэтому тиражи неизбежно крайне малы и не превышают 300 экземпляров.
«Мы вкалываем как землекопы над переплетами Моргана [Эдварда Моргана Форстера], и у нас нет времени на глупости», — писала Вирджиния в 1920 году. Вулфы не интересовались тем, что Кобден-Сандерсон называл книгой-красавицей. «Изящная печать и утонченные переплеты слишком часто вырастают как грибок, который кормится на искусстве и литературе», — писал Леонард. По его же подкупающе простому определению, издания Hogarth Press должны выглядеть мило, но именно содержание, «нематериальная сторона книги», имело ключевое значение. Следствием стал расцвет модернизма. В Hogarth Press выходили произведения Кэтрин Мэнсфилд, Томаса Стернза Элиота, Гертруды Стейн, Эдварда Моргана Форстера, Зигмунда Фрейда, Кристофера Ишервуда, Джона Мейнарда Кейнса — и это лишь самые звездные имена. К ним добавляются многочисленные переводы — в частности, с русского языка (вместе с Самуилом Котелянским Вирджиния переводила Достоевского и Толстого). Просто поразительно, каким прекрасным и безошибочным вкусом обладали владельцы малых типографий той эпохи, — доказательством тому список авторов, выбранных Кунард и многими ее коллегами. Неизвестные произведения, которые они раз за разом печатали, несмотря на низкие тиражи и финансовую ненадежность, в дальнейшем начинали восприниматься как шедевры.
Вулфы поставили пресс в столовой Хогарт-хауса и в 1917 году набрали, напечатали, сшили и переплели 134 экземпляра своей первой публикации — «Двух историй». Текст был их авторства, а ксилографии сделала Дора Каррингтон. Следующие несколько лет печать оставалась для них чем-то вроде хобби и вызывала восторг («Это нас так затягивает, что невозможно прекратить», «Я готова только этим и заниматься»). Издательство парило где-то между бизнесом и развлечением, между дорогой в офис и прогулкой с собакой. Вирджиния и Леонард не платили себе никакого жалования, и работа выплеснулась в их повседневность: «Я вхожу, набираю страницу Нэнси [“Параллакс” Кунард], а потом иду в Ingersoll отдать часы в ремонт».
Как печатники, Вулфы были далеки от идеала. Подобно Кунард и многим другим владельцам малых печатен, они сначала не имели непосредственного опыта работы на ручном станке, хотя Вирджиния до этого некоторое время переплетала книги. На курсы в Школе печати Святой Бригитты их не взяли, потому что места там были только для подмастерьев, направленных профсоюзом. Первые книги Hogarth, безусловно, не лишены ошибок. На титульной странице «Парижа» Хоуп Миррлиз указан неправильный год (1919-й, а не 1920-й), а на первой странице перед John пришлось от руки дописывать St. В 1924 году в первой корректуре «Жанны де Эно» [101] неверно написано имя автора, Гарольда Николсона, а в первом разделе «Бесплодной земли» Элиота Вирджиния случайно набрала under вместо over