С периодичностью от двух недель до шести месяцев или шести лет мы будем делать книги различных писателей, которые по коммерческим или юридическим причинам вряд ли опубликуются другими издателями. <…> Будет напечатано всего по три сотни экземпляров каждой книги. Они будут опубликованы, так как просто достаточно сильно для этого нам понравились.
Именно в такой атмосфере Кунард с помощью Берда установила в маленькой конюшне своего обветшалого крестьянского доме в Нормандии 200-летний темно-зеленый ручной станок Mathieu и принялась учиться печатать. Помогали ей в том «жирный французик» (конечно, это не его слова) и профессиональный печатник Морис Леви, преподававший ей ремесло, и, в самом начале, французский поэт и писатель-сюрреалист Луи Арагон (1897–1982), который был тогда ее любовником. Леви держался за правила и обычаи со всей горячностью бывшего анархиста. Он с глубоким скепсисом, подпитываемым закоренелым недовольством, воспринимал Кунард и Арагона, словно видел в них аристократов, решивших сунуться в своих боа в фабричный цех. Когда Леви заявил, что во Франции печатник должен семь лет ходить в подмастерьях — «сперва надо подметать полы и подбирать упавшие литеры», — пара чуть не лопнула от смеха.
«Слава богу, тут ничего такого не будет, мсье Леви! — воскликнула Кунард. — Мы намерены двигаться живее». А затем: «Вкус, мсье Леви, вкус!»
Кунард быстро училась. Она плыла, по собственному признанию, «без парусов и мачт, без провианта, сконфуженная и лишенная компаса», но нашла в себе и естественную склонность, и любовь к этой работе. «Мне казалось, что любой, кому она по душе, непременно поймет это в первый и уж точно во второй раз, когда будет сводить composteur — верстатку — с буквами». (Арагон в Первую мировую войну был aide-chirurgien — ассистентом хирурга. Кунард считала, с томительным эротизмом, что это объясняет «его твердое и в то же время нежное прикосновение во время набора».) Очарование печати овладевало так быстро совсем не каждым. В Реанвиле Кунард за этим занятием застал Ричард Олдингтон. В письме 1928 года он пишет как обиженный подросток: «Ручная печать — такая скукотища. Я набрал всего пару строк и помог вынуть несколько листов Дж. М. [Джорджа Мура], но длилось это целую вечность». Кунард тем не менее быстро полюбила почти все стороны процесса. Ей нравилось решать деловые вопросы: установить роялти в щедрые 33% после вычета расходов на производство (в среднем тогда платили 10–15%), вести переговоры с книжными магазинами в Лондоне (Warren Gallery), Нью-Йорке (The Holiday Bookshop), Париже (Эдвард Титус) и Флоренции (Пино Ориоли), отмечать расходы в «большом черном гроссбухе». Она ценила сенсорные ощущения от типографской краски: «Запах <…> был для меня очень приятен, и прекрасная свежесть блестящего красителя тоже». Любила она даже проговаривать гигиену труда печатника.
Мои пальцы снова приобретают идеальную презентабельность, если прополоскать их в бензине и как следует потереть мылом и горячей водой. Однако правый большой палец из-за свинца все-таки начал приобретать сероватый оттенок. Вскоре я поняла, что жирно-черные руки не мешают заниматься корректурой. Важнее всего безупречное касание, когда надо вынимать чистовой, только что напечатанный лист.
Как и Вулф, Кунард находила в этом процессе спокойную медитативность. «Раскладывать шрифт [обратно в кассу], сделав четыре страницы или около того, приятно и совсем не скучно, что бы ни думали о том в типографиях». Кунард начала мыслить как наборщик, и в ее воображении буквы приобрели важность не как передатчики вербального смысла, а скорее как элементы, занимающие определенное место. Пустое пространство оказалось не менее значимо, чем покрытое текстом, и в правильном вычислении пропорции между ними оказывался ключ к созданию «хорошей и даже благородной страницы».
Я начала узнавать, что буквы — это одно, а масса шрифта — что-то совсем другое, и надо продумать соотношение между пространством, которое будет покрыто текстом, и свободным пространством вокруг. <…> Я открыла также, как важны вертикальные промежутки между словами: легкие в шесть пунктов, четыре пункта и три пункта, более стройные в два пункта и совсем тоненькие в один пункт. Даже крохотный, с медный волосок, пробел может стать решающим.
Вместе с удовольствием пришло состояние, которое Кунард называла перманентной утомленностью. «После набора ломит в спине и начинают болеть запястья», — жаловалась она. Ей удалось найти довольно стильное решение проблемы — работать сидя, взгромоздившись на высокий барный табурет. Морис Леви был в ужасе. Традиция требовала, что печатник выдерживал всю восьмичасовую смену стоя. С другой стороны, Кунард трудилась самозабвенно, и, хотя она «никогда не работала по графику, если не считать ежедневных уроков в детстве, <…> довольно скоро печать стала занимать 14–15 часов в день».
Первой книгой Hours Press стала новелла англо-ирландского писателя Джорджа Мура (1852–1933) «Перонник Глупец» [106]. Он уже знаком нам яростной борьбой с Чарльзом Муди, который не счел его произведения достойными своей библиотеки. Мур написал новеллу «Эстер Уотерс» [107] (опубликована в 1894 году) и еще много других. В европейских литературных кругах он в те времена занимал видное место: дружил с Малларме и Золя, покровительствовал Дега и Мане. Теперь, однако, он находится где-то на полях нашего представления о каноне. Мур был старым другом Кунард и ее матери, и ходили типичные для этого семейства слухи, что именно он, а не сэр Бич, мог оказаться настоящим отцом Нэнси. Причины, побудившие его доверить Кунард печать своей книги, он объяснил следующим образом: «Я хочу, чтобы твоя типография стартовала с хорошего “трах”!» Без комментариев. Арагон опять вернулся в Париж, Леви на какое-то время убыл, и, проведя пять дней без перерыва в обществе станка,