Иначе яд накапливается. И тогда мы рискуем не просто принять неверное решение или совершить досадную ошибку. Мы сами прокиснем.
Именно это случилось с Луи Агассисом в Гарварде. Человек, учивший множество людей внимательно смотреть на рыб, к старости стал невероятно узколобым и одержимым заблуждениями. Когда в 1859 году Дарвин опубликовал «Происхождение видов», он отправил экземпляр Агассису с теплой запиской, ожидая, что этот прогрессивный биолог, чьи труды повлияли на него самого, оценит красоту его новой теории [158].
Не тут-то было. Агассис немедленно заклеймил эволюцию «суммой нелепостей». В статьях и лекциях он яростно обрушивался на Дарвина и его идеи, почему-то решив, что они посягают на его понимание природы и Вселенной. Он никогда не был яростным креационистом, но, стоило бросить ему вызов, — стал им, игнорируя все, что видел собственными глазами. В одной из последних статей Агассис объяснял — без малейшей тени самокритики, — что ученый «потерян как наблюдатель, если полагает, что может безнаказанно утверждать то, чему не в силах привести доказательств… Имейте мужество сказать: “Я не знаю…”»
Классическая проекция… коварный психологический прием. Я обвиню других в чем-то, чтобы не пришлось признавать это в себе. Как и многие с возрастом, он перестал смотреть. Перестал быть открытым новому. Агассис часто повторял студентам, что наука ненавидит веру. Но если раньше он обращался к свидетельствам в поисках фактов, то теперь отметал свидетельства, чтобы защитить свое мнение.
Нигде это не проявилось столь вопиюще, как в научном расизме, ядовитым сторонником которого он был. Агассис ухватился за полигенизм — нелепую и безосновательную теорию, что белые и черные произошли от разных предков. В частных письмах он выражал тревогу по поводу смешения рас, которое считал «грехом против природы». «Мозг негра, — заявлял он, не имея никакого научного основания, — соответствует недоразвитому мозгу семимесячного плода в утробе белой женщины».
Именно это и хотели слышать рабовладельцы. Это принесло облегчение и тем, кто рабами не владел, — снимало с них вину за несправедливость эпохи. Ученые связывают некоторые расовые предрассудки Агассиса — швейцарского иммигранта с сильным акцентом — с его стремлением вписаться в американское общество. Но, скорее всего, дело было в серьезном когнитивном диссонансе. Иммигрант в стране с расовой кастовой системой, он получал гражданство во время Гражданской войны. Повсюду его окружала чудовищная, бросающаяся в глаза несправедливость. Как и у многих американцев, у него был выбор: возмутиться положением вещей или придумать объяснение, почему оно не так возмутительно.
Он был умным человеком, но смалодушничал.
Тем поразительнее знаменитая фотография статуи Агассиса, рухнувшая со здания в Стэнфорде во время землетрясения в Сан-Франциско 1906 года — спустя несколько десятилетий после смерти ученого. Камера запечатлела Агассиса таким, каким он провел последние годы: вверх ногами, с головой, ушедшей в землю по плечи, словно пресловутый страус, прячущийся от того, чего не желал видеть. Печально наблюдать, как блестящий ум оборачивается против самого себя, будь то дикие срывы Маска или расизм Агассиса. Когда человек годами трудится, чтобы освоить свою область, но затем забывает, что привело его к вершине, его уверенность становится своего рода криптонитом [159], который его и губит. Жалкое, ужасное зрелище. Эйса Грей, один из великих сторонников Дарвина, сетовал по поводу Агассиса: «Этот человек, который мог бы быть столь полезен науке и подавал такие надежды, годами оставался сплошным заблуждением, ловушкой и шарлатаном и приносит нам куда больше вреда, чем пользы».
Герой науки прожил достаточно долго, чтобы стать злодеем антинауки.
Это трагично, но весьма распространенно.
Как же много мы упускаем, отказываясь смотреть!
Представьте: к вам привели пророка. За ним шли огромные толпы. Он нажил себе могущественных врагов. Говорят, что он Сын Божий. Даже если вы в это не верите, в нем есть что-то необычное, какой-то огонь, новый образ мыслей и жизни. Он не похож ни на кого из тех, кого вы встречали прежде.
Этого человека — Иисуса — привели к Понтию Пилату, римскому префекту Иудеи.
— Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине, — говорит правителю Иисус.
Пилат, слишком занятый, слишком уверенный в себе, напрочь лишенный любопытства, отмахивается от него небрежным жестом.
— Что есть истина? [160]
И затем выходит из комнаты.
Ваши предубеждения, ваша безапелляционность, ваша предвзятость делают вас глупыми. Пилат не обязан был верить, что Иисус — Сын Божий… но подумайте только: ему даже не было интересно узнать, что Иисус хотел сказать! Кто-то заявлял, что знает истину, а он просто хотел поскорее перейти к другим делам [161].
Закрытость ума отгораживает нас от мира. Она делает нас злыми.
Нужно понимать, что наш разум не всегда нам друг.
Метафору с чашками можно развернуть и по-другому. Открытое окно впускает свежий воздух и изгоняет болезнь. Стоячая вода протухает, зато пить из быстрой реки обычно гораздо безопаснее.
Мы должны опустошить себя, должны быть открытыми, должны двигаться. Стоики знали, что быть начеку и не поддаваться обманчивым впечатлениям — тяжелый труд. Они говорили, что мы должны брать каждое впечатление и испытывать его, не доверяя ни эмоциям, ни мыслям. Нам необходимо перепроверять, сомневаться, убеждаться, что мы не становимся жертвами привычных шаблонов или ложных обещаний. Необходимо убедиться, что мы не дурачим самих себя, и понять, что одурачить нас очень легко.
«Разум есть у тебя? — спрашивал себя Марк Аврелий вскоре после времен Пилата. — Есть. Зачем же без него обходишься? Или чего еще желаешь, когда он делает свое дело?» [162]
Именно этим он и занимался в «Размышлениях», в своем дневнике. Он испытывал собственное мышление, заставляя разум работать пером, вместо того чтобы полагаться на допущения или первые впечатления.
Нужен настоящий труд, чтобы защититься от собственных предубеждений. Нужна сила, чтобы оставаться открытым, особенно с годами. Мы устаем. Начинаем чувствовать непогрешимость. Привыкаем считать, что знаем лучше всех.
Двигаясь по жизни, мы накапливаем мнения.
И потому нам все труднее учиться; в нашей чашке остается все меньше места.
Мы должны постоянно опустошать и мыть свой сосуд, если хотим сесть за чай с мастерами, если хотим достичь просветления.
Пишите, чтобы мыслить верно
Для монаха-трапписта Томас Мертон и впрямь был на удивление разговорчив. По крайней мере, на бумаге.
Обратившись в католичество в 1940-х годах, он поселился в монастыре Ордена цистерцианцев строгого соблюдения (иначе именуемых траппистами) в Кентукки. Слово «строгого» означало, что Мертон понимал, на что идет: целомудрие, послушание, бедность, а вдобавок физический труд и ритуалы. Трапписты не дают обета абсолютного молчания, но