Однажды школьные хулиганы отправили его на больничную койку — но отец тут же обвинил в случившемся его самого.
Дом должен быть для ребенка безопасным местом. У Маска все было наоборот. «Он был ужасным человеком», — сказал Илон об Эрроле Маске, своем отце. Бывало, он плакал, рассказывая о тех годах. «Вы и представить не можете, насколько все было плохо, — признавался Маск. — Он совершил чуть ли не все преступления, какие могут прийти в голову. Он совершил чуть ли не все злодеяния, какие только можно вообразить».
Ни один ребенок не должен говорить подобного. Выйти из такого нормальным невозможно.
«У нашего отца явно серьезные проблемы с психикой, — говорил брат Илона, Кимбал. — И я уверен, что мы их унаследовали». Отец то и дело обзывал сыновей идиотами и тупицами. Он и по сей день регулярно высказывает журналистам безумные и расистские вещи. «Он перекраивает реальность вокруг себя, — замечал Кимбал. — Он буквально выдумывает все на ходу и сам же верит в собственную ложь».
Ничего не напоминает?
«Внутри этого мужчины, — сказала как-то о бывшем муже первая жена Илона, — все еще живет тот маленький ребенок — мальчик, стоящий перед своим отцом».
В каком-то смысле каждый из нас — тот самый ребенок, стоящий перед своими родителями. Особенно если детство было тяжелым — эмоционально, физически или как-то еще. Защитные механизмы, которые вырабатывают «раненые дети», чтобы уберечь свое напуганное, отвергнутое или подавленное «я», психологи называют термином «адаптивный ребенок». Мы должны становиться «функциональными взрослыми», но некоторые адаптивные дети, сформированные дефицитом любви и внимания, на это не способны.
Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал [200]. Такими они и остаются.
Проблема в том, что мы больше не дети. Нам это уже непозволительно. Если мы застрянем в том возрасте, то рискуем принимать детские решения. Выдавать детские реакции. Возвращаться к детским суждениям.
Вам нужно повзрослеть. Иначе придется дорого заплатить.
Александр Македонский отправился на край света, чтобы превзойти отца и произвести впечатление на мать. Леонардо да Винчи, так до конца и не принятый своим отцом, потратил годы жизни на поиски идеального покровителя, который поддержал бы его и оценил по достоинству. Ричард Никсон, самый могущественный человек в мире, считавший себя вечным аутсайдером, до ужаса боялся показаться слабым или уязвимым. «Можете ли вы представить, каким был бы этот человек, если бы его хоть кто-нибудь любил?» — сказал однажды Генри Киссинджер о Никсоне.
Представьте, что вы позволяете недолюбленному девятилетнему ребенку принимать решения мировой важности. Представьте, что вы вверяете будущее своей жизни неуверенному в себе подростку. Представьте, что требуете от растерянного четырехлетки понимания всей сложности человеческих мотивов или умения находить баланс между краткосрочными и долгосрочными интересами.
А ведь именно так и поступают многие успешные и во всем остальном блестящие люди!
«Все ученейшие школьные и домашние учителя согласны в том, что дети не знают, почему они хотят чего-нибудь, — писал Гете в одном из своих романов, — но что взрослые не лучше детей ощупью бродят по земле и тоже не знают, откуда пришли и куда идут, точно так же не видят в своих поступках определенной цели и что ими так же управляют при помощи печенья, пирожного и розог, — с этим никто не хочет согласиться, а по моему разумению, это вполне очевидно» [201].
Но именно этим и должно быть просвещение, как сказал один философ: выходом человека из «состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине» [202].
Вам не стать мудрой, если вы все еще опираетесь на представления о мире, усвоенные маленькой девочкой. Вам не быть рациональным, если вами по-прежнему управляют те же эмоции, что и мальчиком. Вы не сможете принимать верные решения, если вами движет то же, что двигало вами в детстве. И вы не достигли просвещения, если так и не оставили младенческое.
Глупцы цепляются за свой инфантильный взгляд на мир. Наше эго, наше самомнение, наша неуверенность — все это лишь попытка что-то компенсировать. Потребность в одобрении, жажда контроля, страх провала, неприятие дискомфорта и неспособность смотреть в глаза суровой правде — все эти импульсы маскируют более глубокие (и более ранние) уязвимости.
Мы можем обладать блестящим умом. Можем быть экспертами в какой-то области. Но если мы потеряем бдительность, нами по-прежнему будут подсознательно управлять установки, усвоенные в детстве.
Решения, которые принимает Маск, влияют не только на благосостояние десятков тысяч людей, но и на жизни миллионов тех, кто водит его машины и использует его автопилот; тех, чей доступ к интернету и спутникам зависит от его ракет; тех, чья культура формируется социальной сетью, которую он контролирует; тех, кто живет под властью правительства, которое он крушит своим тараном. Он, как и любой лидер, не должен подчиняться импульсивным порывам или теням собственных демонов. Неприемлемо, чтобы столь могущественным человеком повелевал застрявший в детстве ребенок.
Маску недодали любви в детстве — и теперь он ищет ее у оголтелой толпы. Лишенный стабильности, он жаждет хаоса и внимания. Стоит ли тогда удивляться, что у него самого четырнадцать детей? Или тому, что он, по слухам, предлагает незнакомым людям свою сперму для ЭКО? Или тому, что одного из детей он назвал своим «человеком эмоциональной поддержки»? [203] Маск — возможно, копируя собственного отца — не проявляет никакого сочувствия к собственному ребенку, с которым разорвал все связи, заявляя, что современные установки убили в нем личность. Маск, как и многие сломленные люди, похоже, гордится тем, что не работает над собственными травмами. Когда биограф спросил его, как он справляется со своими психологическими проблемами, Маск вздохнул и ответил: «Просто терпи боль и убедись, что тебе не все равно, чем ты занимаешься».
Только глупец оставляет раны без лечения. Тем самым он превращается в источник травм и запускает самовоспроизводящийся цикл для будущих поколений. Незалеченные раны делают невозможными рост, перемены и движение вперед.
Мы обязаны укрощать своих демонов, а не лелеять и оправдывать их.
Никто не велик настолько, чтобы пренебрегать самоанализом. Никто не вправе быть настолько эгоистичным, чтобы бояться уязвимости. И никто не стар настолько, чтобы перестать взрослеть.
Не будьте снежинкой
Первые американские рабовладельцы знали: то, что они творят, — дурно.
Они признавали это в частном порядке. Они чувствовали вину и стыд. Это ясно видно в записях Джефферсона (а также