А затем последовали советские показательные процессы, подъем тайной полиции, пакт Сталина с Германией и начало Второй мировой войны — и все это постепенно разрушало революционный фасад.
Какое-то время оба могли находить рациональные оправдания всем этим противоречиям, как делают большинство из нас. Как говорится, трудно силой разума отказаться от позиции, к которой приходишь вовсе не разумом. Коммунизм привлекал Эллисона и Райта отчасти из-за его эмоциональной притягательности, из-за обещания решить неразрешимые проблемы человеческого бытия. Они поверили в мечту, а не в реальность.
И они были не одиноки — в годы между революцией в России и становлением тоталитарного Советского государства этот призыв захватил целое поколение пылких молодых людей. Ведь альтернативы выглядели не привлекательнее! Что могли предложить демократия и капитализм в 1935 году, когда американцы жили в гувервиллях [196] и стояли в очередях за хлебом? Коммунистическая партия, по крайней мере, утверждала, что заботится о людях.
Надежда обманывает. Желания искажают.
Но со временем и Райт, и Эллисон порвали с коммунизмом: Райт в 1942 году, Эллисон — чуть раньше. «Значит, вы с Райтом заодно?» — спросил один профессор у Эллисона, узнав об их уходе из партии. «Нет, — ответил Эллисон. — Райт сам по себе, я сам по себе. Мы — индивидуальности».
Изменить убеждения было непросто. Райт в итоге оказался в эмиграции в Европе, признавшись Эллисону: «После разрыва с коммунистами мне больше некуда было идти». Обоих мучили вина и стыд за то, что они долго находились под влиянием (и контролем) партии. У обоих позже возникли проблемы с властями из-за прошлых связей с коммунистами. И все же это был решающий шаг в их эволюции — как творцов и как активистов. «Разрыв [с коммунистической партией], — сказал Эллисон Райту, — позволил мне ожить».
Однажды философу-кинику Диогену поставили в вину его прежние убеждения. «Когда-то я и в постель мочился, — ответил он, — а теперь вот не мочусь» [197]. У Джона Мейнарда Кейнса был хороший ответ на схожую претензию: «Когда меняются факты, я меняю свое мнение. А что делаете вы, сэр?» [198] Ведь, в конце концов, именно об этом поется в гимне «О благодать», написанном бывшим моряком с работоргового судна, который осознал порочность своего пути: «Однажды я был потерян, но теперь я нашелся; был слеп, но теперь вижу».
Конечно, было бы лучше найтись раньше, измениться раньше.
Большинство людей остаются слепыми. Давайте отдадим должное тем, кто прозрел.
Меняться трудно, потому что это означает, что вам, вероятно, следовало измениться раньше. Значит, вы делали и говорили то, что, по всей видимости, основывалось на неверных убеждениях. В одних случаях — ужасные вещи. В других — глубоко постыдные.
Некоторые люди не выносят ударов по самолюбию, поэтому стоят на своем до конца.
Нам не просто трудно менять свое мнение — порой наше эго настолько хрупко, что нас раздражают те, кто это делает. Мы обвиняем политиков в непостоянстве, называя их флюгерами. Считаем это предательством. Или насмехаемся над тем, во что человек верил раньше: как можно было быть настолько глупым, чтобы думать так?
Однако подлинная беда — это не меняться вовсе. Представьте, что вы до сих пор верите во все, во что верили в детстве! Представьте, что вы продолжаете думать и действовать так, словно в вашей жизни не происходило нечто важное. Когда кто-то называет вас упрямым, это не комплимент!
Глупец не меняется.
«Сомневаться в собственных первых принципах — признак цивилизованного человека», — говорил адмирал Хайман Риковер будущим морским офицерам. «Глупое постоянство, — заметил Эмерсон, выразив ту же мысль через отрицание столетием раньше, — это пугало скудоумных». «Если я честен перед собой от мгновения к мгновению, — сказал Ганди, использовав слово “пугало”, чтобы отвергнуть добродетель постоянства, — меня не тревожат противоречия, которые мне могут бросить в лицо».
Мудрость — это способность идти по жизни с готовностью изменить свое мнение. Это не значит, что мы отказываемся от ценностей, потому что они неудобны, но мышление должно развиваться. Мы должны расти. Новое выходит на свет. Убеждения и действия влекут обратную связь, что должно порождать новые убеждения и действия.
Безусловно, это во многом объясняет перемену в Эллисоне. Когда он впервые пришел к коммунизму, то был молодым музыкантом из Оклахомы. В последующие годы он много читал и писал, встречался со многими людьми, многое пережил. Мир сотрясла мировая война. Сталин обнажил то, что не могли скрыть ни пропаганда, ни иллюзии. Рывками, с перебоями, началось движение за гражданские права. Сколько он узнал о человеческой природе за это время? Насколько больше он стал знать?
«Я наговорил много глупостей, когда был в Консервативной партии, — сказал Уинстон Черчилль, сменив политическую партию в двадцать девять лет, — и ушел из нее, потому что не хотел продолжать говорить глупости» [199]. Конечно, было бы лучше, если бы мы вообще не ошибались с самого начала, но лучшее из того, что осталось, — изменить мнение сейчас.
Вот интересный вопрос, который стоит задать тем, у кого вы хотите чему-то научиться: «По какому поводу вы в последний раз меняли свое мнение? О чем вы сейчас думаете совершенно иначе, чем раньше? Где вы, как выяснилось, ошибались?»
Честные ответы — это признак силы ума и нравственной твердости.
Никто не считает Линдона Джонсона слабым только потому, что он пересмотрел свои взгляды на сегрегацию. Наоборот, мы думаем: «Давно пора».
Мы учитываем новые факты. Прислушиваемся к советам. Задаем вопросы. Если что-то не сходится с нашей картиной мира, мы не закрываем глаза — мы продолжаем копать, пока не признаем: либо неверен факт, либо неправы мы.
Кстати, именно так работает наука. Принято считать, что прорывы происходят в моменты великих открытий или божественного вдохновения. Озарения случаются, но это исключение, а не правило. Нет, наука — это постепенный процесс, и перемены в ней обычно рождаются из медленного распада старой парадигмы, когда общепринятая мудрость все хуже объясняет происходящее, — пока не возникает новая парадигма, которую затем принимают.
Мир сложен. Все постоянно меняется. Мы непрерывно учимся, открывая для себя то, чего не знали или не принимали в расчет.
Наш разум должен быть достаточно гибким и открытым, чтобы все это вместить.
Повзрослейте
Должно быть, его детство было ужасным.
Пусть семья и была богатой, над Южной Африкой той