Со временем это состояние назовут нервным срывом. Сегодня мы назвали бы это выгоранием. Это была депрессия, вызванная перенапряжением, переутомлением и непосильным бременем ожиданий, которые он никогда не выбирал сам.
Не нужно быть дипломированным психологом, чтобы безошибочно указать на отца Милля, который обращался с мальчиком скорее как с машиной, чем как с сыном (недаром Милль написал, что отец — последний человек, которому он мог бы поведать о своих душевных терзаниях).
Пружина закручивалась все туже и туже и в конце концов лопнула. Увы, это не редкость. «Большая ученость доводит тебя до сумасшествия», — говорит Фест Павлу в Библии [191]. Ницше сошел с ума. Агассис превратился в одержимого расиста. Хантер Томпсон стал жертвой препарата, который принимал ради энергии и концентрации. Препарат разгонял и перегревал его мозг, пока тот не износился, превратив последние тридцать лет его жизни в творческую пустыню.
«От великого до смешного, — заметил Вольтер, — всего один шаг» [192].
Этот путь особенно короток, когда ваша гениальность во многом держится на сомнении. Можно доиграться до того, что вы выбьете все ножки у табурета, на котором сидите, — и лишитесь опоры. Если подвергать сомнению все, что останется? Вы так наловчились спорить, что теперь спорите с самим собой.
Компульсивная, одержимая сосредоточенность породила ваш блеск, но играть с ней опасно. Как увидеть грань между секретным оружием и нездоровым самокопанием? Когда вы загоняете себя, потому что дисциплина всегда была вашей силой, но при этом лишаетесь сна и равновесия, уже невозможно отличить дерзкую идею от безумной.
Раньше об Илоне Маске говорили: «Он гениален». Теперь говорят: «Что стряслось?»
У поведения Маска много правдоподобных объяснений, но самое вероятное — сочетание лекарственных препаратов, славы и переутомления… и это можно было предотвратить. Нет ничего нормального и здорового в том, чтобы получать внимание сотен миллионов людей изо дня в день, — и, хотя внимание может вызывать своего рода подъем, большую тревогу вызывают и его признание в употреблении препарата, который может ухудшить когнитивные функции, концентрацию и способность принимать решения, и изнурительный график работы. «Один урок я усвоил: не пишите твиты под снотворным, — сказал однажды Маск. — Можете пожалеть». Это не тот урок, который стоит усваивать на горьком опыте, если вы управляете несколькими публичными компаниями такой значимости.
Слишком много информации. Слишком много плохой информации. Слишком много стресса. Слишком много раздражителей. Не хватает времени, не хватает питания, не хватает восстановления, не хватает заботы.
Не хватает покоя. Не хватает дружбы. Не хватает любви.
Нельзя только сидеть и думать. Нельзя жить без сна, без хобби или радости.
Только глупец истощает единственный мозг, который ему дан.
Вот главная задача: защитить этот дар, пойти против течения и не сойти с ума по мере того, как мы становимся успешнее.
Но есть и хорошие новости. Благодаря заботе, душевной подпитке и состраданию к себе разум можно собрать заново. Он может стать даже крепче в местах надлома.
Срыв Милля в двадцать лет, возможно, на самом деле спас его. Это был тревожный звонок. Момент выбора пути.
Он осознал, что методы отца нежизнеспособны. Обратился к поэзии и искусству. Полюбил музыку.
Покинув дискуссионное общество, где он часами обсуждал заумные темы, Милль стал подходить к философии иначе. Из академического состязания она превратилась в нечто живое и настоящее. Он отправился во Францию на встречу с Лафайетом. Занялся политическими проблемами своего времени. Жена тоже раздвинула его мир — познакомив не только с идеями женского равноправия [193], но и с легкостью, счастьем и чувством общности, чего он не знал в детстве.
Его великие труды пришли уже после срыва. После того как он собрал себя заново. Потому что ему хватило смелости быть уязвимым, хватило смелости переосмыслить свою жизнь и приоритеты.
Мудрость приходит, когда мы замедляемся. Когда вокруг тишина. Когда мы заботимся о себе.
Мудрость — понимание: даже если ваше дело важно… оно не настолько важно.
Мудрость — осознание, что вы не тюремный эксперимент [194]. Вы не машина. Вы — экосистема.
Ничто не работает, если что-то не работает.
Будьте бережны. Берегите себя.
Меняйте свое мнение
Ричард Райт познакомил Ральфа Эллисона с коммунизмом.
Закономерно, что оба будущих писателя увлеклись идеями радикальных левых. А как могло быть иначе? Казалось, мир рушится. За бессмысленной бойней Первой мировой войны последовала Великая депрессия.
Империализм обанкротился. Казалось, что капитализм терпит крах — об этом ясно говорили очереди в бесплатные столовые в тридцатые годы. И безусловно, человечество подвело конкретно этих двоих, обрекая на дискриминацию и расовое насилие эпохи законов Джима Кроу [195].
Кроме того, у коммунистической партии были вполне конкретные планы по вербовке и взращиванию чернокожих деятелей искусства и рабочих в Гарлеме, так что этот район стал центром деятельности партии в США. Неудивительно, что Эллисон и Райт в 1930-х годах присоединились к этому движению — пожалуй, единственному в стране, а возможно, и в мире на тот момент, которое заявляло о равенстве между расами. Для вступления не требовалось ничего особенного: вы просто записывались — и внезапно оказывались в среде, где к вам относились с уважением, предлагали новые возможности и утверждали, что хотят сделать мир лучше. Эллисон и Райт расцвели в этой среде, оттачивая мастерство в таких коммунистических изданиях, как Daily Worker и литературный журнал New Challenge. Эллисон часто ночевал в редакции. Оба смогли выжить как писатели благодаря гонорарам и поддержке партийных спонсоров.
Здесь у них было свое место. Была энергия! Свет! На каждый вопрос находился ответ. Все обретало смысл.
Но, как и во всех радикальных политических движениях, не все было тем, чем казалось. В коммунизме имелось нечто удушающее. В одной из книг Райт описывал, как слушал партийных функционеров и поражался их «фанатичной нетерпимости… умам, наглухо закрытым для новых идей, новых фактов, новых чувств, новых отношений, новых намеков на то, как можно жить». Они с Эллисоном глубоко верили в классовую борьбу, но им не нравилось, когда им указывали, что думать. У них хватало разногласий с партией по вопросам расы и роли литературы.
Как романисты они понимали, что люди и жизнь сложны, а человеческую натуру невозможно втиснуть в рамки простых теорий. Несмотря на все разговоры об искусстве, они чувствовали в движении глубокий антиинтеллектуализм (Райт вспоминал жесткое напоминание одного партийного лидера о том, скольких интеллектуалов пришлось расстрелять в России). Райт и Эллисон пришли к этой идеологии в поиске ответов, но вместо этого оказались в интеллектуальном тупике. «Они осуждали книги, которые никогда не читали,