Физик Леонард Млодинов рассказал Фейнману о своей новой идее, но заметил, что она противоречит другой теории. Фейнман ответил, что теория может оказаться чушью. Млодинов возразил, что теория существует уже пятнадцать лет. «Ладно, — ответил Фейнман, — значит, это не просто чушь, а старая чушь». Из поколения в поколение люди оправдывали несусветную глупость словами вроде: «Ну, меня так учили» или «Видимо, я просто никогда об этом не задумывался».
Мы должны ставить под сомнение статус-кво. Нужно думать своей головой… и все же прецеденты существуют не зря. Если бы мы заново переосмысливали каждый вопрос, мы бы никогда не сдвинулись с места. Если бы мы шли наперекор все время, мы бы часто ошибались — потому что иногда все именно так, как и должно быть.
В этом смысле привычка идти наперекор, когда она себя оправдывает — когда вы и вправду оказываетесь умнее всех остальных, — может губительно сказаться на рассудке. Ничто не застраховано.
Есть история о том, как Маск откинул солнцезащитный козырек на прототипе Model S. «Что это еще за хрень?» — произнес он, судя по всему, впервые заметив обязательную по закону желто-белую наклейку, напоминающую родителям, что нужно отключить подушку безопасности, если на переднем сиденье сидит ребенок. Сотрудник попытался объяснить, зачем государство требует наличия этих наклеек, но Маск решил, что это лишнее. «Люди не тупые, — сказал он. — Тупые эти наклейки» [188].
Но, очевидно, наклейки были там именно потому, что люди тупые. Потому что, когда речь идет о детях и автокатастрофах, лучше перестраховаться, чем потом жалеть. Вместо того чтобы уступить безобидным общепринятым нормам, Маск и его команда потратили бесчисленные часы, пытаясь найти технологическое решение, которое отключало бы подушку безопасности автоматически, а заодно препираясь с Национальным управлением безопасностью движения на трассах. Кроме того, компании пришлось как минимум дважды отзывать автомобили из-за этой проблемы.
«Заводские настройки всегда идиотские», — заявил он как-то сотрудникам, ускоряя станок на производственной линии. Фраза, конечно, сама по себе идиотская. Иногда настройки стоит игнорировать. А иногда они спасут чью-то жизнь.
Слепо следовать условностям глупо… но столь же глупо слепо доверять чутью, полагая, что вы просто умнее условностей — лишь потому, что прежде доказали их неправоту.
Прецедент — это нередко плод мудрости, доставшейся дорогой ценой. Его нельзя просто так отбрасывать. Один из коллег Черчилля как-то заметил, что тот «чтил традицию, но высмеивал условности». Пожалуй, это лучший способ найти золотую середину: мы одновременно и сомневаемся, и уважаем; более того, мы сомневаемся в традиции именно из уважения к ней.
Миметическое желание — это путь наименьшего сопротивления. Занавес, отгораживающий пугающее, неудобное или сложное. Мы избавляем себя от труда задавать фундаментальные вопросы о себе и о жизни. Что я думаю? Чего я хочу? В чем истина на самом деле?
Когда все думают одно и то же, на самом деле не думает никто.
Знаменитый психологический эксперимент показал: люди меняют свое мнение о том, какая из двух линий длиннее, под влиянием ответов других участников, даже если это прямо противоречит их собственным наблюдениям.
Мы все так делали. И почти никогда из этого не выходило ничего хорошего.
Пузырь рано или поздно лопается. Лихорадка проходит. Правда выходит наружу. Мы смотрим назад и думаем: какими же мы были дураками! Что еще хуже, в глубине души мы знали, как надо.
Стоять особняком — это нормально. Приходить к собственным выводам — нормально. На самом деле это больше чем нормально.
Это наша работа.
«Если бы я хотел быть частью толпы, — сказал один из ранних стоиков, — я бы не стал философом» [189]. Не следуй за большинством назло [190].
Вы не похожи ни на кого из живших прежде… так зачем же думать и действовать как все остальные?
В эпоху разгула стадности, как сказал Стефан Цвейг о подъеме фашизма в Европе, а также о религиозном фанатизме времен Монтеня, требуются мужество, решимость и искренность. Нужно сопротивляться порыву принимать все на веру и соглашаться. Нельзя сливаться с толпой. Нельзя скатываться к самым ленивым, простым и удобным мнениям.
Мы должны думать своей головой.
Мы должны опираться на первые принципы.
Мы должны уважать прецедент, но подвергать его сомнению. Оспаривать его, не отметая при этом того, что важно.
Не ленитесь.
Трудитесь.
У вас есть мозг.
Пользуйтесь им.
Не сломайте себе мозг
Как и Монтень, Джон Стюарт Милль получил необычное образование.
Его начали учить греческому в три года. Совсем еще крохой он читал в оригинале Ксенофонта, а вскоре его усадили за Геродота, которого требовалось не просто прочесть, а осмыслить. К семи годам ему задавали диалоги Платона, в которых он должен был разобраться самостоятельно.
Таково было правило: отец ничего не объяснял, пока сын не исчерпает все собственные возможности.
К восьми годам Милль перешел к латыни и великим английским писателям. Цицерон, Тацит, Ливий, Ювенал, Квинтилиан, Фукидид, Демосфен, Аристотель, Шекспир, Гиббон, Смит, Юм; логика, философия, литература, политика, история. Час за часом, день за днем он погружался в тексты выдающихся мыслителей, поначалу с трудом, но в итоге осваивая их — к потрясению всех, кто встречал этого вундеркинда.
«Мой отец, — вспоминал Милль, — требовал от меня не только всего, на что я был способен, но и многого, что было мне просто не под силу». Ведь ему приходилось не только учиться самому; на нем лежала обязанность передавать усвоенное восьмерым младшим братьям и сестрам.
Нет сомнений, что эти методы сформировали великий ум — еще до наступления зрелости. К семнадцати годам Милль уже работал чиновником в Ост-Индской компании, поражал лучшие умы своего времени в дискуссионных клубах, и перед ним открывалась невероятная карьера. Он был полон честолюбия и масштабных идей. Человек, взращенный образованием, которое было доступно немногим, был готов изменить мир.
Внешне все казалось благополучным, но в глубине скрывались опасные, разрушительные течения. Всякий, на кого давят с такой силой, обречен сломаться.
У него возник, казалось бы, невинный вопрос: что, если все его интеллектуальные замыслы осуществятся? Что, если он достигнет просветления, ради которого столь упорно трудится? «Принесет ли тебе это подлинную радость и счастье?» — спросил себя Милль.
И ответ сразил его наповал: «Нет!»
Позже он напишет, что в тот момент рухнул весь фундамент его жизни. Это была не мимолетная хандра, а тяжелейший интеллектуальный и эмоциональный кризис. Книги, которые во многом были его друзьями, теперь не могли удержать его внимание. Он утратил всякую мотивацию. Все казалось бессмысленным. Не с кем