Сократу это с рук не сошло.
Мир потерял его рано. Семья потеряла его рано.
И от этого мы все стали глупее.
Мы игнорируем социальную динамику на свой страх и риск.
От смирения к мудрости
Кто, имея знания, делает вид, что не знает, тот выше всех. Кто, не имея знаний, делает вид, что знает, тот болен. Кто, будучи больным, считает себя больным, тот не является больным. Совершенномудрый не болен. Будучи больным, он считает себя больным, поэтому он не болен.
Не стоит быть слишком строгими к глупцам — им, как правило, живется несладко. Они даже не осознают, какой мудрости лишены. Кто-то их подвел. Кто-то ими воспользовался.
Хотя Библия бывает сурова к неразумным, Иисус глубоко им сочувствовал. Особенно к тем, кто, по выражению Платона, был отрезан от истины против своей воли.
«Как и все поэтические натуры, Он любил людей простых и необразованных, — писал Оскар Уайльд из своей тюремной камеры. — Он знал, что в душе невежественного человека всегда найдется место для великой идеи. Но Он не выносил тупиц — в особенности тех, кого оглупило образование, — людей, набитых мнениями, в которых они ничего не смыслят; этот тип — характерный для современности — описан Христом: те, кто взял ключ разумения, сами не вошли и другим воспрепятствовали, хотя бы это был ключ от Царствия Небесного» [244].
Ошибаться — не грех. А ошибаться с непоколебимой самоуверенностью? Вот это проблема. В этом разница между невежеством и глупостью.
Невежды куда менее опасны, чем самодовольные и высокомерные кретины, считающие себя вправе указывать другим, что делать. Именно фанатизм повинен в большей части зла на земле. Именно фундаменталисты наносят больше всего ущерба.
У всех нас были глупые убеждения. Да и некоторые нынешние взгляды едва ли пройдут проверку временем.
Стыдиться тут нечего. В этом и есть смысл.
Мы хотим перерасти свою инфантильность и подняться над предрассудками и эго. Мы стремимся не просто к знанию, а к самопознанию. Не просто к фактам, а к пониманию.
Невежество — проблема решаемая… но сперва нужно признать, что она существует.
Нельзя научиться тому, что — на ваш взгляд — вы уже знаете.
Нельзя учиться, если вы уверены, что знаете все.
Нельзя стать лучше, если считаете себя совершенством.
Мы должны быть смиренными. Мы должны быть открытыми.
Мы должны стремиться к росту. Приветствовать вызовы и сомнения в нашей правоте.
Это и есть ключ к мудрости.
Часть III. Апофеоз (Прикосновение к божественному)
Знание приходит, мудрость медлит.
Мы рождаемся равными… но потом некоторые из нас открывают философию. Одни копят деньги, другие — опыт. Одни ваяют тело, другие взращивают мудрость. Они беседуют с мертвыми. Трудятся. Обретают прозрение, покой и понимание. Держатся в стороне от толпы. Гребут против течения, идут своим путем. Это требует мужества. Требует дисциплины. Именно это делает их великими. Именно так мы утверждаем справедливость в мире. Обратимся ли мы к величайшим умам в истории человечества? Станем ли искать истину? Бросим ли вызов самим себе и своим убеждениям? Вступим ли на этот путь, у которого нет конца? Мы должны бороться за просветление — против цинизма и отчаяния. Нам надлежит быть терпеливыми. Надлежит видеть реальность такой, какая она есть. Надлежит раскрыть свой потенциал. Надлежит делиться тем, что мы узнали, применять это и двигаться дальше.
Проницательный, благоразумный, надежный,
сильный
На склоне лет Лев Толстой оказался в гостях у отдаленного племени в горах Северного Кавказа, на границе Восточной Европы и Азии. Когда Толстой стал рассказывать о древних героях, вождь остановил его и спросил, почему он не упомянул «величайшего полководца и правителя мира».
Речь могла идти о любом из множества завоевателей, тех исполинов, что веками перекраивали целые континенты. Но героем, о котором хотели услышать люди в этом стане, оторванном от цивилизации, был давно умерший американский президент… человек, которого Толстой никогда не встречал, чей портрет горцы никогда не видели, о ком они могли знать лишь по обрывкам легенд и мифов.
Они попросили рассказать о человеке, который пробил путь с самых низов, о человеке с «голосом, подобным грому» и «деяниями, незыблемыми, как скала».
Они хотели узнать об Аврааме Линкольне. Почему?
Потому что на каком-то интуитивном уровне даже эти оторванные от мира люди, казалось, понимали — или так чудилось Толстому, — что «из всех великих национальных героев и государственных деятелей истории Линкольн — единственный настоящий гигант». Что Линкольн превосходит Александра, Цезаря и Наполеона мудростью, силой характера и нравственной мощью. «Линкольн был человеком, которым народ имеет право гордиться, — говорил Толстой. — Он был Христом в миниатюре, святым человечества, чье имя будет жить тысячи лет в легендах будущих поколений. Его гений слишком велик и могуч для обыденного понимания, как солнце слишком горячо, когда его лучи падают прямо на нас» [246].
И все же этот человек вырос в убогой лесной хижине, которую трудно было назвать домом; она мало чем отличалась от жилищ тех самых горцев.
У юного Авраама Линкольна не имелось ни элитных школ, ни гувернеров. В общей сложности он проучился в школе меньше года. У него просто не было такой возможности. Вместо того чтобы отправить сына учиться, отец отдавал его в батраки на соседние фермы. Это был каторжный труд: корчевать пни, сеять, ходить за скотом, тесать жерди для изгородей, рубить дрова — и все это ради полуголодного существования в жестоком, беспощадном краю.
Он родился не в богатстве. У его семьи не было ни изумрудной шахты [247], ни обширных фамильных поместий. Его деда убили индейцы на глазах у всей семьи. «Крик пантеры тогда страхом ночь наполнял, — писал Линкольн, — и медведь загонял кабана» [248]. Приходилось противостоять не только дикой природе, но и обществу: семью Линкольнов не раз обирали земельные спекулянты и алчные дельцы.
Годы спустя, когда его попросили рассказать о детстве, Авраам Линкольн ответил, что вся история его семьи укладывается в одну строку поэта Томаса Грея: «Короткие анналы бедняков» [249].
Монтень усвоил латынь как родной язык. Линкольн в детстве не знал никого, кто мог бы прочесть на ней хоть слово, и со смехом вспоминал, что в их глуши на человека, владеющего латынью, «смотрели как на колдуна». У Монтеня была договоренность с учителем, позволявшим ему читать сверх школьной