В начале войны Линкольн почти ничего не знал о военной теории. Он затребовал все книги по военной науке, какие только могла для него найти Библиотека Конгресса, с большим интересом читая, например, книгу по логистике, написанную человеком, которого впоследствии назначил начальником штаба армии. Он также понимал, какие общепринятые военные догмы XIX века можно игнорировать (например, одержимость захватом городов), а какие новые идеи следует принять (уничтожение армии противника и подавление его воли к борьбе).
«Я давно придерживаюсь мнения, что к концу войны, — говорил генерал Уильям Фэррер Смит, — мистер Линкольн превосходил своих генералов в понимании эффекта стратегических маневров и того, как надлежит доводить победы до логического завершения». Со временем он стал мудрейшим стратегом эпохи, видя путь к триумфу так же ясно, как Улисс Грант. Линкольн, безусловно, лучше понимал, что стоит на кону, чем его противник Джефферсон Дэвис, хотя Дэвис был военным министром и окончил Вест-Пойнт одним из лучших в своем выпуске [270].
Война есть продолжение политики иными средствами, как незадолго до того сформулировал Клаузевиц, и эти идеи проникли в жадный до знаний, вечно любопытный ум Линкольна. «Прокламация об освобождении рабов» стала величайшим проявлением государственной мудрости того столетия, если не тысячелетия. Так Линкольн блестяще перенес политику в плоскость войны, а войну — в плоскость политики. Линкольн привязал документ к победе на поле боя: он заявил, что указ — военная мера, которая вступит в силу 1 января следующего года, лишь если Юг к тому времени не прекратит свой незаконный мятеж [271].
«Окруженный разного рода противоречивыми требованиями, предателями, нерешительными, робкими людьми, представителями пограничных штатов и свободных штатов, радикальными аболиционистами и консерваторами, — писала о Линкольне Гарриет Бичер-Стоу, — он выслушивал каждого, взвешивал слова каждого, ждал, наблюдал, уступал то здесь, то там, но в главном сохранял одну неизменную, четкую цель и вел к ней корабль нации».
Он двигался от точки к точке, всегда стремясь не просто к победе в войне, а к прочному миру, пытаясь спасти Союз и превратить его в нечто стоящее спасения. Его план Реконструкции [272] основывался как на справедливости, так и на примирении. Он намеревался быть милосердным. Двигаться вперед. Сдержать обещания, данные в Прокламации об освобождении. Он позволил бы мятежникам вернуться домой; он перевязал бы раны нации и позаботился бы о ее вдовах и сиротах. «Мы обязаны сказать о президенте, — писал его государственный секретарь, — что его великодушие почти сверхчеловеческое».
Не потому ли его пришлось убить? Не был ли он слишком хорош для этого мира? Пуля убийцы, выпущенная фанатиком, парализованным страхом перед идеей расового равенства, сразила Линкольна 14 апреля 1865 года, всего через несколько дней после того, как он добился принятия поправки к Конституции [273] и навсегда убил рабство в Америке [274]. Он вел сражения четыре года, но, что важнее, он изменил общественное мнение — двинул человечество вперед, к справедливости.
«Так и не наступило время, когда Авраам Линкольн отказался бы от роли политика, — писал его биограф Уильям Ли Миллер. — Будучи политиком всю жизнь, он реализовал высший нравственный потенциал этой роли». Карл Маркс, писавший в годы войны, поражался невероятной траектории жизни этого человека — каким ярким светом во тьме она была. «Новый Свет никогда не достигал большего триумфа, нежели эта демонстрация того, — писал он, — что обычные люди доброй воли могут совершать подвиги, которые в Старом Свете были под силу только героям!»
Линкольн был — и это не преувеличение — человеком цельным. Дисциплинированным. Смелым. Справедливым. И прежде всего, мудрым. Говорят, что ни один человек не бывает героем для своего лакея, и все же ближайшие помощники Линкольна, видевшие его в быту, чтили его память до конца своих дней. Они — как и его друзья, и даже многие враги — считали, что он был одним из величайших людей в истории.
Что определяло этого человека? В чем заключалось его величие? Не во внешнем блеске, а в особой нравственной мудрости, философском складе души, который не просто помогает человеку пережить огромную личную трагедию, а позволяет затронуть сокровенные струны в душах других людей.
Линкольну удалось самое трудное: принести эту мудрость в мир. Свое величие он поставил на службу добру, на службу добродетели.
Когда он истекал кровью в комнате через дорогу от театра Форда, лежа по диагонали на кровати, на которой не помещался из-за роста, именно Стэнтон — человек, который так в нем ошибался, — произнес слова, ставшие самой точной эпитафией: «Теперь он принадлежит вечности».
Впрочем, как продолжают спорить ученые, возможно, он сказал: «Теперь он принадлежит ангелам» [275].
Так или иначе, он принадлежит нам — живем ли мы в Америке или на Кавказе, сейчас или десятилетия спустя.
Он — пример для подражания. Идеал, к которому стоит стремиться.
Линкольн обладал редчайшим даром человеческой мудрости — сплавом доброты и величия. И это было не историческим мифом, а явью. Эта мудрость ходила по земле. Во времена продажности и насилия она уцелела в жерновах юридической карьеры и политики, пережила амбиции, страдания и неудачи.
Он был живым воплощением четырех добродетелей.
Мужественный. Дисциплинированный. Справедливый. Мудрый.
Сочетание небесное — и все же достижимое.
Пример Линкольна перед нами. Быть может, нам никогда его не достичь, но мы никогда не должны оставлять попыток приблизиться.
Задействуйте эмпатию
Она поняла все только после того, как сама оказалась на месте животных.
Тэмпл Грандин увидела причину только потому, что ей хватило неравнодушия полезть прямо к коровам.
Животные упирались и отказывались заходить в коридор для вакцинации. Скотоводы хотели применить силу, но у нее была другая идея. «Для меня самым очевидным шагом было забраться внутрь коридора, — объясняла она. — Я знала: чтобы понять и решить проблему, я должна увидеть все с точки зрения коровы». Оказалось, что болтающаяся цепь билась о металлические створки, пугая животных и причиняя им ненужные страдания во время рутинной медицинской процедуры.
У Тэмпл Грандин аутизм. И при этом она известна своей эмпатией, особенно по отношению к животным. Именно Грандин изобрела ограничительное устройство, которое значительно снизило стресс у коров на перерабатывающих предприятиях. Именно Грандин обратила внимание на множество неочевидных деталей — на игру света, шум и другие ранее игнорируемые факторы, — которые вызывали у животных страх и беспокойство. Устранив эти раздражители, она сделала жизнь коров лучше.
Немецкое слово «умвельт» означает восприятие мира живым существом. Каково