Это элементарное любопытство. Разве можно не хотеть узнать, как это — быть кем-то другим?
Грандин поняла, что видят коровы, с помощью простой фотокамеры. «Коровы, собаки и большинство животных — дихроматы, — объясняла она. — Они видят синий и желтый цвета, но невосприимчивы к красному. Зато контрастность они воспринимают лучше нас». Сделав несколько черно-белых снимков, она приблизилась к умвельту коров и вдруг поняла, почему их могут пугать самые обычные вещи — шланг на земле или тень.
«Я была одной из первых, кто заметил, что скот боится мелочей, на которые мы обычно не обращаем внимания», — заметила она, пожав плечами, хотя речь шла о настоящем прорыве в защите животных. Но опять же, дело не в том, что она заметила. Дело в том, что ей было не все равно — и именно поэтому она заметила.
Эмпатия требует мужества — будь то шаг в коридор для скота или разговор с тем, с кем вы не согласны. Дисциплины — чтобы держать в узде собственные эмоции. Справедливости — чтобы по-настоящему отстаивать не только свои, но и чужие интересы. Мудрости — любопытства, чтобы исследовать, и здравого смысла, чтобы превратить информацию в понимание.
Возможно, величайшим даром Линкольна была именно эмпатия. Он ненавидел рабство. Почти вся его политическая карьера строилась на противостоянии экспансии рабовладельческих сил, захвативших страну и предавших фундаментальные принципы, на которых та была основана. И все же… казалось, он прекрасно понимал, почему рабовладельцы думали и действовали именно так.
Он понимал их вину, их страх. Он пытался представить, каково это — когда вся твоя экономика и твое самосознание строятся на одном-единственном институте; каково это — всю жизнь находиться под шквалом пропаганды и лжи со страниц газет и церковных кафедр. Что это делает с человеком? Он понимал, что рабство «весьма притягательно для беспечных и легкомысленных юнцов», — это форма власти, которая кружит голову, и неоспоримого доказательства богатства. Он понимал, что выгоды этой системы искажали саму реальность, в которой жили южане.
Но эта эмпатия не означала, что он принимал их логику или прощал их преступления, ведь он не менее долго и напряженно размышлял о том, каково это — быть собственностью другого человека, когда плоды твоего труда отнимают у тебя лишь из-за цвета кожи. «Я и сам был рабом», — говорил Линкольн о своем жалком, каторжном детстве, когда отец не жалел розог. Ему не грозила продажа вниз по реке [276], но он знал, что такое несправедливость.
Во время войны интерес Линкольна к опыту чернокожих американцев позволил ему задействовать мощь черного населения — и духовную, и физическую. «Негры, как и другие люди, руководствуются мотивами, — говорил он, объясняя логику и Прокламации об освобождении, и Тринадцатой поправки. — Почему они должны что-то делать для нас, если мы ничего не делаем для них? Если они рискуют жизнями ради нас, ими должен двигать сильнейший мотив — обещание свободы. И раз обещание дано, его нужно сдержать».
Можно сопереживать, не принимая и не оправдывая. Линкольн именно так и делал.
Так же поступал и Джеймс Болдуин [277], пытаясь понять, что заставило шерифа-южанина напасть на протестующих и избивать их. «Понимаете, — говорил он, — никого нельзя считать законченным чудовищем. Я уверен, что он любит свою жену, своих детей. Уверен, знаете ли, что любит расслабиться после работы. В конце концов, нужно же признать, что он, очевидно, такой же человек, как и я». Болдуина поражало то, что сами шерифы, похоже, не понимали, что ими движет, что толкает их на угрозы и насилие. «С человеком должно случиться нечто ужасное, чтобы он был способен приставить электрохлыст к груди женщины, — говорил он. — То, что происходит с этой женщиной, чудовищно. Но то, что происходит с мужчиной, который это творит, в каком-то смысле намного, намного хуже».
Замена гнева эмпатией не ослабляет идею справедливости. Просто мы начинаем видеть реальную картину происходящего. И тем не менее мы слышим, как Илон Маск заявляет — похоже, всерьез, — что «фундаментальная слабость западной цивилизации — это эмпатия». Что?!
Эмпатия — в равной мере навык практический и нравственный. Тэмпл Грандин применяла ее, чтобы решить рабочую проблему.
Во время президентства Линкольна произошел известный дипломатический кризис. Американский военный корабль перехватил британское судно, следовавшее в Лондон, и задержал двух посланников Конфедерации на его борту. Англичане сочли это грубым нарушением международного права и дали Линкольну семь дней на извинения, пригрозив в противном случае войной.
Кабинет министров собрался для обсуждения ситуации. Линкольн не хотел отпускать задержанных дипломатов [278], но, вместо того чтобы навязывать кабинету свое мнение, предложил упражнение: госсекретарь Уильям Сьюард должен за несколько часов письменно изложить аргументы в пользу британской позиции, а сам Линкольн берется сформулировать американскую.
К удивлению Сьюарда, Линкольн уступил почти сразу же после того, как услышал доводы оппонента. Президент пытался найти доводы весомее британских, но, примерив ситуацию на себя, обнаружил, что не может этого сделать. «Президенты и короли не склонны видеть изъяны в собственных аргументах, — написал позже один из помощников, бывших свидетелями этой сцены. — Но, к счастью для Союза, в ту пору у него был президент, сочетавший логический ум с бескорыстным сердцем». Еще в бытность юристом Линкольн отточил умение понимать позицию противника так же хорошо, как собственную. А благодаря особенностям правосудия на фронтире ему доводилось в разное время выступать и защитником, и обвинителем, вести дела как в интересах железнодорожных компаний, так и против них — и потому он научился ставить себя на место судьи или присяжных.
Эмпатия — это неравнодушие. Но это еще и проницательность.
Мы слишком часто забываем, что существует и другая точка зрения.
Самопознание и эмпатия — редкое сочетание. Вместе они рождают мудрость, способную спасать жизни.
Даются ли эти качества от природы одним лучше, чем другим? Безусловно, так же как у некоторых есть склонность к математике или дизайну. Но это лишь означает, что нам нужно над этим работать. Линкольну пришлось учиться применять эмпатию в тяжелейших обстоятельствах — по отношению к буквальным врагам. Илон Маск, похоже, изо всех сил старается не учиться, несмотря на свое невероятное влияние и ответственность.
Без эмпатии нет искусства. Нет долгосрочного успеха в бизнесе. Нет политики. Нет компромисса, нет сотрудничества, нет творчества.
Эмпатия открывает нас всему и всем.
Будьте смиренными
Шел 2004 год, и обоснование