Когда журналист Рон Саскинд заговорил о возможных слабостях в политике администрации, один из ближайших советников Буша объяснил, что эта критика лишь плод скудоумия тех, кого он презрительно окрестил «сообществом, основанным на реальности»: экспертов, репортеров, дипломатов, историков и ученых с их педантичным и «благоразумным изучением наблюдаемой реальности». Советник заявил, что это наивно и старомодно, потому что Америка — «уже империя, и, когда мы действуем, мы создаем собственную реальность. И пока вы изучаете эту реальность — со всем своим благоразумием, — мы будем действовать снова, создавая другие, новые реальности, которые вы тоже сможете изучать, и так все и будет происходить. Мы — творцы истории… а вам, всем вам, останется только изучать то, что мы делаем».
Нечто подобное могли бы сказать афиняне, прежде чем отправить свои корабли к Сиракузам [279]. Так могли бы сказать Наполеон перед походом в Россию или японские генералы — на островах, зависящих от иностранных поставок, — прежде чем развязать мировую войну.
Иракская война, как и многие другие катастрофы — военные или иные, — уходила корнями в гордыню.
Если изучение прошлого не приводит к смирению, оно бесполезно. Ведь прошлое — это не что иное, как каталог чудовищных цен, заплаченных за эго, нетерпение, самонадеянность, горячность и самообман. История, как заметил один историк, — это «хроника непредвиденных последствий». Даже совсем недавнее прошлое напоминает нам: будьте готовы, не спешите, думайте.
Погибели предшествует гордость… [280]
Возможно, именно поэтому мудрость как добродетель порой отождествляют с благоразумием. Наш собственный опыт вкупе с накопленным опытом прошлого ничему не учит так ясно, как пониманию наших ограничений, склонности к ошибкам и цены высокомерия.
Накануне еще одного знаменитого просчета один из советников Линдона Джонсона написал президенту служебную записку. Он начал с цитаты из Эмерсона: «Вещи теперь в седле и погоняют людей» [281] — и объяснил, что «самая сложная задача Джонсона в Южном Вьетнаме — не дать “вещам” сесть в седло — или, иными словами, сохранить контроль над политикой и не позволить инерции событий перехватить управление». Гордыня крылась здесь изначально: события всегда были в седле, и не только Джонсон, но и другие американские президенты и генералы верили, что могут создавать собственную реальность в Юго-Восточной Азии… Решения, оплаченные кровью американских солдат и мирных жителей Вьетнама, Лаоса и Камбоджи.
Если бы только кто-нибудь мог схватить за руку любого из этих людей — от Наполеона до Киссинджера и Буша — и процитировать им слова Оливера Кромвеля: «Заклинаю вас милосердием Христа, допустите, что вы можете ошибаться»! Печальнее всего, что им говорили. И не раз. Их осаждали критикой, засыпали предостережениями. Власти предержащие имели доступ ко всевозможной информации, но продолжали гнуть свою линию.
Из истории можно было извлечь столько уроков! Столько всего, что не пришлось бы постигать заново ценой мучительных проб… и катастрофических ошибок.
Из пятидесяти девяти изречений, украшавших потолок библиотеки Монтеня, изрядная доля так или иначе касалась интеллектуального смирения. Из послания Павла: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать» [282]. Из Екклесиаста: «Все вещи слишком трудны для понимания человека» [283]. Из Исайи: «Горе тем, которые мудры в своих глазах и разумны пред самими собою!» [284] Из Сократа: «Нечестие следует за гордыней».
Чего вы почти не встретите в «Опытах» Монтеня, так это категоричных суждений. Нет, он лишь излагает вам свои мысли. Он предполагает, строит догадки, размышляет и так далее. Дело не в том, что он перестраховывается; просто ему хватает дисциплины, чтобы уважать дисциплину познания; он осознает свои ограничения, осознает человеческие заблуждения. Именно это больше всего тревожило его в фанатизме и гонениях эпохи — голое высокомерие и самоуверенность. Откуда они могли знать?
Если мудрость не сбила с вас спесь, значит, нет у вас никакой мудрости.
Однажды Леонард Млодинов рассказал Фейнману историю об обезьяне, которая догадалась, как с помощью палки подтянуть банан, лежавший снаружи клетки. Для Млодинова это была метафора нашей способности объединять знания и технологии, чтобы улучшить жизнь. Взгляд Фейнмана был куда более смиренным — но вместе с тем и вдохновляющим. «Из вашей истории я бы почерпнул вот что: если уж обезьяна способна делать открытия, значит, и вы сможете».
Несмотря на всю свою власть и мудрость, Линкольн знал, кто на самом деле в седле. «Я не утверждаю, что управлял событиями, — писал он в письме 1864 года, — а открыто признаю, что события управляли мной». На каком-то уровне он понимал, что не может переставлять солдат и политиков, словно шахматные фигуры. Не может по щелчку пальцев изменить общественное мнение или человеческую природу. Многих радикалов в его собственном лагере постоянно раздражало то, что им казалось осторожностью и медлительностью. Но Линкольн понимал: преобразования не только требуют времени — нужно ждать подходящих возможностей, а не пытаться вызвать их к жизни усилием воли.
Жизнь научила его этому.
Но… усвоили ли вы этот урок?
Знаниям так легко вскружить нам голову. Успеху так легко сделать нас глупыми.
Глупцы редко бывают смиренными, но выдающиеся люди — часто.
Дело не в том, что вы всегда неправы, — просто поймите, что вы всегда можете ошибаться. Ирония мудрости в том, что чем умнее вы становитесь, тем меньше вам нужно ощущать себя умным. Тем меньше нужно оказываться правым. Тем спокойнее вы принимаете неопределенность, неоднозначность и, конечно, смирение.
Опыт должен уменьшать эго, а не раздувать его. Познание должно умерять нашу самоуверенность, а не подпитывать ее.
В этом и заключалась сила вопроса Монтеня «Que sais-je?» — «Что я знаю?». Ответ обычно — да почти всегда — один: «Немногое!» Но, приняв смирение, мы учимся. Потому что если мы знаем мало, значит, многому еще предстоит научиться. Любопытство — это открытое окно. Самоуверенность — закрытая дверь.
Будьте открыты миру.
Будьте смиренны.
Это путь мудрости.
И вполне возможно, он убережет вас от катастрофы.
Всегда оставайтесь учениками
Он был уже стар.
Был мудрейшим правителем своего времени.
И все же он вышел из дворца с книгами в руках.
«Куда это ты?» — спросил друг.
«Иду к философу Сексту, — ответил Марк Аврелий, — учиться тому, чего еще не знаю» [285].
Он не заставил учителя прийти к нему. Поистине дивное зрелище, как отметил друг: император, который берет восковые таблички и отправляется в школу.
Но именно так поступают мудрецы. Они учатся не только в молодости, но и всю жизнь. Они считают себя учениками, а не людьми, достигшими мудрости.