Арни опустил руки? Вовсе нет, как позже размышлял Расселл, — ровно наоборот. Для Арни Ризена победа команды была важнее, чем желание удержаться в составе. Расселл занял место в стартовой пятерке, но вместе эти двое выиграли чемпионат 1956/57 года.
Никто не рождается великим спортсменом. Их учат тренеры. Их поддерживают товарищи по команде. Пусть по-своему, но им помогают стать лучше даже соперники и критики. И с этим приходит долг — долг, который нельзя вернуть, а можно лишь передать дальше, сделав добро для другого. Именно это и делал Арни Ризен.
И мы должны поступать так же.
Каждый из нас за отпущенный ему срок успел кое-чему научиться. Мы изучали историю. Видели, как она творится. Совершали ошибки. А еще у нас были учителя, наставники и друзья, которые нас учили.
И даже если мы действительно всего добились сами, знание налагает ответственность. То, чем мы обладаем, — ценно и неповторимо. Нельзя жадно прижимать это к груди — нужно делиться.
Отказ учить других — несправедливость!
Именно это стало поворотным моментом в жизни Сиддхартхи Гаутамы. Свой путь привел его к просветлению, но Буддой его сделало решение не замыкаться в уединенной безмятежности, а нести знание другим. Почти полвека он нес мудрость мужчинам и женщинам по всей Индии и положил начало традиции учительства и наставнической преемственности, которая жива по сей день.
Это также одна из самых известных идей и в западной философии. Платон предлагал вообразить, что все мы прикованы цепями внутри глубокой пещеры и видим лишь тени того, что происходит снаружи. Предположим теперь, что один из нас сбегает и узнает, что происходит в настоящем мире. Разве он не обязан вернуться в пещеру, чтобы рассказать остальным то, что узнал? Чтобы освободить их — и в прямом, и в переносном смысле — от цепей и иллюзий?
Конечно, обязан.
Чем же еще, по-вашему, занимался Платон, как не передачей дальше тех истин, которые открыл ему Сократ? А разве Аристотель не передавал дальше истины, открытые ему Платоном? В этом суть апостольства. Каждого из нас учили… и теперь мы должны учить.
Даже если это противоречит нашим собственным интересам, даже если порой это кажется бременем.
Ричард Фейнман или мадам Кюри, как и все ученые, принимали тот факт, что их университетские привилегии неотделимы от преподавательских обязанностей: бумажная работа, консультации по диссертациям, аспиранты и их личные проблемы. Они, как и все профессора, растили себе смену — точно так же, как Грегг Попович обучал и наставлял тренеров и менеджеров, которые потом обыгрывали его «Спёрс» и уводили его игроков [294]. Уолтер Пипп, которого Лу Гериг заменил в 1925 году, сидел на трибунах в Детройте в тот день, когда серия Герига оборвалась [295]. И так же как Пипп уступил дорогу Геригу, сам Гериг благородно поддержал Бейба Дальгрена, занявшего его место. «Давай, иди и заработай нам пару пробежек», — сказал он ему.
Антонин стал преемником Адриана лишь при условии, что подготовит себе на смену Марка Аврелия [296]. Справедливо ли это? Пожалуй — в том смысле, что всех нас кто-то сменит. Но вряд ли это всегда нравилось Антонину. Помешает ли наше эго исполнению долга?
Мудрость заботится о прогрессе, а не о себе. Каждый из нас лишь сосуд, и сосуд временный. Рано или поздно нас всех заменят — это неизбежно.
Знание — сила, как говорится, но, подобно власти, данной Антонину, к нему прилагаются обязательства. Мы в долгу перед нашими учителями. И мы в долгу перед теми, кто идет следом, — перед будущими поколениями. Этот долг, как называл его адмирал Джеймс Стокдейл, есть наставничество. Но неправильно видеть в этом просто благотворительность, обременительное моральное обязательство, — ведь мы и сами получаем от этого пользу. «И то и другое совершается взаимно, — говорил Сенека о наставничестве, — люди учатся, обучая» [297].
Помогая другим, мы вынуждены анализировать собственное мышление, осмыслять свой опыт. Мы садимся и пишем, превращая прежнюю интуицию в знание. И когда мы пишем для кого-то другого, мы упражняемся в эмпатии и понимании. По словам Фейнмана, если человек не способен на это — если он не может ясно и просто, доступным языком объяснить другому то, что знает, — значит, он и сам не до конца понимает то, что, как ему кажется, знает.
Мы учимся, обучая других.
Кто-то был нашим наставником. А кого наставляем мы? У нас был свой совет директоров. Но в чей совет входим мы сами?
Именно в этом суть.
Мы должны вернуться в пещеру.
Мы должны вывести других к свету.
Примите тайну
Поэт Джон Китс обнаружил: чем больше он узнавал о бытии, тем меньше понимал. Чем больше он пытался уловить или объяснить сущность вещей, тем вернее она от него ускользала.
Главным умением художника, по его словам, была «отрицательная способность» — умение пребывать «в неопределенности, тайнах, сомнениях, без нетерпеливого посягательства на факты и рассудок». Он сравнивал познание [298] с огромным «особняком, в котором множество комнат». В первой мы беззаботно остаемся, пока не начинаем мыслить. Он назвал это место «детской, или бездумной комнатой». Но чем больше мы исследуем, чем дальше углубляемся в особняк, тем сильнее, по его словам, «оказываемся в тумане». Мы теряем ориентиры. Находим тьму и смятение. Ощущаем, как он выражался, «бремя тайны».
Таков мир художника — и особенно поэта. Неведомое. Невыразимое. Величественное. Безбрежность человеческого опыта. Для художника мир не делится на черное и белое — даже если он пишет или фотографирует именно в этой гамме.
Постойте, но разве мудрость — это не умение упрощать? Так и есть. И простая истина заключается в том, что все сложно. Было бы замечательно, если бы учение и мастерство вели к определенности.
Но они совершенно определенно к ней не ведут.
«Я уже давно пришел к мысли, — предупреждал адмирал Риковер молодежь, — что некоторые наши нынешние беды проистекают из этой детской веры в существование идеальных ответов. Нужна определенная зрелость, чтобы понять: любое решение лишь частично». А любые выводы — это лишь моментальные снимки, прикидки и догадки. Искусство, лидерство и просветление требуют умения справляться с неопределенностью. Требуют немалой терпимости к противоречиям. Нужно уметь жить с тайной и туманом. Потому что они никуда не денутся.
Когда физик Джон Уилер сказал, что, по мере того как увеличивается наш остров знания, растет и береговая линия невежества, он говорил не только о бесконечности того, что еще предстоит узнать. Он