Мы должны освободиться от ментального рабства, ведь никто, кроме нас самих, этого не сделает.
Мы должны освободиться от провокаций, предрассудков и пустых мелочей.
Нет свободы без мудрости, нет мудрости без свободы.
«Чем ближе люди к истине, тем они терпимее к чужим заблуждениям», — сказал однажды Лев Толстой [319]. Конфуций, услышав, как его ученик оценивает других, заметил: «Разве это мудро? У меня для этого нет времени» [320].
Если, прожив жизнь, добившись успеха и получив все доставшиеся нам блага, мы по-прежнему живем в напряжении, по-прежнему впряжены в те же пороки, по-прежнему расстраиваемся из-за тех же вещей и гонимся за тем же — насколько мы свободны?
Если мудрость не освобождает нас из тюрьмы заблуждений и от зависимостей, поработивших большую часть человечества, не помогает нам ладить с людьми, столь же несовершенными, как мы сами, не помогает разобраться с собственными проблемами — какой в ней прок?
Она должна вернуть нам разум. Она должна дать нам власть над собой.
Будьте счастливы
У Илона Маска есть деньги.
У него есть власть.
У него есть слава.
Он достиг мастерства во многих областях.
Но вы и правда хотели бы оказаться на его месте?
«Сидишь в огромном пустом доме, шаги эхом отдаются в коридоре, и никого нет, — описывал Маск свою жизнь в 2017 году, — и никого на подушке рядом с тобой. Черт. Как тут сделать себя счастливым?»
Вместо того чтобы работать над собой, Илон Маск делал то, что делают многие блестящие, но несчастные люди: просто работал. Работал, работал и работал. Заработал еще миллиарды долларов, но не построил никаких прочных отношений. У него родилось поразительное число детей, на которых у него при всем желании не могло хватить времени. Он тратил на перепалки в соцсетях больше времени, чем подросток, — больше, чем простительно человеку его дарований и уровня ответственности.
«Бывало, я не покидал завод по три-четыре дня — не выходил даже на улицу, — рассказывал Маск репортеру после тяжелого периода в Tesla. — И все это шло в прямой ущерб общению с детьми. И встречам с друзьями».
Неудивительно, что его психическое здоровье пошатнулось. Отношения пострадали. Сердце ожесточилось. Худшие импульсы вышли из-под контроля. Все, что хоть отдаленно напоминало покой или счастье, ускользало. Он называл свою жизнь трудной и мучительной. Однажды он сравнил управление компанией с «жеванием стекла и вглядыванием в бездну». Со временем, сказал он, вглядываться уже не так страшно, но жевать приходится без конца. Вероятно, именно поэтому он сказал тому же репортеру, что, хотя некоторые проблемы в бизнесе отступили, «в плане личной боли худшее еще впереди».
Когда другой журналист спросил, был ли шторм в его разуме «счастливым штормом», он с горечью ответил отрицательно. «Нет, — сказал Маск. — Я помню, что даже в счастливые моменты в детстве постоянно ощущал, будто в голове бушует ураган».
Вот человек, способный решить любую мыслимую техническую задачу, но неспособный наладить собственную жизнь и по-прежнему не разобравшийся с нерешенными проблемами из детства. У него есть все деньги мира, но обнаружилось, что за них не купишь то единственное, что стоит дороже всего. Его работа, возможно, и чудо, но его повседневная жизнь — сплошное страдание.
Если самопонимание — редкость среди великих, то истинное счастье встречается еще реже.
Что странно… ведь в этом, пожалуй, и состоит весь смысл жизни.
Для обозначения счастья Аристотель использовал слово эвдемония, и это, по его словам, высшее проявление человеческого благополучия. «Мудрость порождает счастье, — говорил он, — не так, как медицина порождает здоровье, а так, как само здоровье порождает здоровье».
Мудрость — это счастье. Счастье — это мудрость. И это не тавтология. Никто не будет счастлив, не раскрыв своего потенциала, и все же: можно ли расцвести без радости и счастья?
В потрясающем сообщении опозоренный инвестор Сэм Бэнкман-Фрид изложил своей девушке причины, почему им не стоит быть вместе. «Я делаю людей несчастными, — писал он. — Даже тех, кого я вдохновляю, я не делаю по-настоящему счастливыми. А быть со мной — просто каторга. Это чертовски паршиво — быть с тем, кто a) не может сделать тебя счастливой, b) по-настоящему не уважает никого, кроме себя, c) постоянно думает обидные вещи, d) у кого нет на тебя времени, e) и кто половину времени хочет побыть один».
В группах взаимопомощи подобные откровения называют «глубоким и бесстрашным анализом себя» [321], но Бэнкман-Фрид просто перечислял факты, а не занимался подлинным самопознанием. Потому что человек с настоящим самоанализом воспринял бы эти наблюдения как сигнал пожарной тревоги — знак, что требуется немедленное вмешательство. Но эго Бэнкмана-Фрида (и, судя по всему, глубокая депрессия) нормализовало такое отношение: он принимал его за свойство, а не дефект в работе интеллекта и образа жизни.
«Однажды я спросил его, как он может быть счастлив», — рассказывал его друг и один из первых сотрудников. Тот ответил: «Счастье неважно».
Древние с подозрением относились к счастью, зависящему от внешних факторов. Они полагали, что истинное счастье — счастье, основанное на добродетели, — можно обрести в любой ситуации. И хотя годы изгнания или мучительная болезнь — испытание нелегкое, они считали, что мудрый и дисциплинированный человек способен расцвести и в таких условиях: находить умиротворение, юмор и любовь.
Для слишком многих людей и слишком часто счастье зависит от условий. Мы думаем, что будем счастливы, если достаточно добьемся, достаточно совершим, достаточно приобретем; если нас будут достаточно уважать, если мы встретим нужного человека, если проживем достаточно долго. Нас охватывают страх, тревога и ужас, потому что мы беспокоимся: если что-то случится — или не случится, — то мы не сумеем быть счастливы.
Помните: основа стоицизма — сосредоточенность на том, что вам подвластно. Счастье, зависящее от того, что вам неподвластно, — верный рецепт несчастья.
Пусть вы не властны над поступками других людей или событиями в мире, но вы властны над своим отношением к происходящему. Вольтер говорил, что наш самый важный выбор — быть в хорошем настроении. Мы можем выбрать улыбку. Можем выбрать надежду. Можем выбрать верный взгляд на вещи. Мы можем выбрать хорошее настроение — не потому, что все идет, как нужно, и не потому, что светит солнце и погода прекрасна, а потому, что мы достаточно мудры и сильны, чтобы обратить любую ситуацию во благо.
Великий баскетбольный тренер Джордж Равелинг рассказывал, какого активного труда это требует. Каждое утро он просыпался, садился на край кровати и предлагал себе два варианта. «Джордж, — говорил он