Все, что с нами происходит, — практика. Все — возможность проникнуть в суть человеческого опыта.
Линкольну не была уготована легкая жизнь. Боль и борьба навсегда наложили на него свой отпечаток. Друзья замечали, что даже в минуты веселья Линкольн не мог не возвращаться к меланхолии: «На его лице тут же проступала печаль, столь же неописуемая, сколь и глубокая». Меланхолия, по их словам, сочилась из него при каждом шаге.
Но эта печаль, рожденная страданием, дала ему то, чего он никогда не смог бы найти в книгах. Более того, со временем он пришел к выводу, что именно этого недоставало во всем, что он читал: биографы сглаживали борьбу и неудачи великих людей, «ни разу не упомянув о провалах или промахах». Пусть его характер и был выкован неимоверным страданием, именно оно дало ему способность видеть во тьме, продолжать путь, когда все было беспросветно, и не поддаваться сектантству и ненависти. И это послужило не только спасению республики, но и тому, чтобы неуклонно приближать ее к истинному смыслу ее кредо.
Молодые думают, что жизнь — это сплошные радуги и рассветы. Зрелые знают, что она полна боли и страданий. В этом понимании — свобода, а в этом опыте — сила. Когда Линкольн впервые выставил свою кандидатуру на выборах, он сказал избирателям, что не боится поражения, поскольку «слишком свыкся с разочарованиями, чтобы принимать их близко к сердцу». Черчилль тоже понимал, что эта боль — сила, говоря, что каждый из нас должен уйти в пустыню, если надеется создать «психический динамит» [326].
Но верно и то, что именно знание может загнать нас в эту пустыню — обречь на одиночество и страдание. Трудно быть пророком. Иногда быть правым — это больно. Неведение — своего рода блаженство. Так мудрость оказывается переплетена со страданием.
Важно помнить, что любое страдание относительно. Виктор Франкл, переживший концлагеря Терезиенштадт, Аушвиц, Дахау и Тюркхайм, особо это подчеркивал. Страдание заполняет душу подобно газу, который равномерно заполняет весь объем помещения. А значит, оно с неизбежностью поглощает человека целиком, и неважно, о чем идет речь: о тяжком увечье или детском воспоминании, о неудачных отношениях, трудном ученичестве или проваленной политической кампании. Что бы это ни было, раз это случилось с нами, мы переживаем это глубоко.
Единственное утешение — мудрость, которую страдание рождает, и уроки, которые оно преподносит.
«Прогресс следует измерять количеством перенесенных страданий, — говорил Ганди. — Чем чище страдание, тем больше прогресс». Через страдание нам открывается истина — истина о мире, о нас самих, о том, на что мы способны. Но ключевое слово здесь — открывается.
Ведь нигде не сказано, что мы обязаны учиться на своих страданиях.
Многие этого не делают.
Они отрицают. Они обвиняют. Они озлобляются.
Эго не учится. Оно не для этого. Оно защищает наше «я» от необходимости учиться.
Вот почему так часто страдания не ведут никуда, обращаются в ничто, превращаются в бессмыслицу и разрушение… по нашему собственному выбору.
Главный вопрос жизни: что мы вынесем из своего опыта? Сделает ли нас страдание лучше или хуже? Мудрее или циничнее? Сумеем ли мы доказать, что достойны его?
Мы не обязаны любить невзгоды.
Нам не нужно их романтизировать.
Если мы можем их предотвратить — надо предотвращать. Незачем искать их специально.
Но уж точно им не стоит удивляться.
Когда страдание настигнет нас — а оно настигнет, — мы должны принять то, что оно нам дает.
Мы должны пережить его, выдержать его, понять его.
Мы страдаем — это неизбежно. Но родится ли из этого истина — зависит от нас.
Смейтесь
Снова казалось, что война проиграна. Катастрофы шли одна за другой.
Когда осенью 1862 года Линкольн созвал кабинет, министры, вероятно, ожидали новых дурных вестей. Или очередного раунда споров по вопросу рабства, расколовшему правительство. У каждого было свое серьезное дело к президенту, каждый намеревался продвинуть собственную повестку.
Войдя в кабинет, они застали Линкольна за чтением. Подняв глаза, Линкольн с улыбкой спросил, знакомы ли они с творчеством юмориста Артемуса Уорда [327]. «Позвольте мне прочесть вам одну главу, она очень смешная».
Министрам было не до смеха; никому из них не понравились примитивные шутки из главы, которую Линкольн читал вслух. Но Линкольн — чей хохот, как однажды заметили, напоминал ржание дикого коня — получал такое удовольствие, что не остановился и прочел вторую главу. «Джентльмены, почему вы не смеетесь? — спросил он. — Если бы я не смеялся при таком страшном напряжении, что давит на меня днем и ночью, я бы умер; и это лекарство нужно вам не меньше, чем мне».
Затем, немного развлекшись и — как и было задумано — застав министров врасплох, он перешел к истинной цели и предложил то, что впоследствии станет Прокламацией об освобождении рабов — одной из самых серьезных и значительных политических идей в истории человечества.
Сенека и вовсе считал смех неотъемлемой чертой мудрости и в доказательство приводил пример двух знаменитых философов Античности — Демокрита и Гераклита. «Ведь этот [Гераклит], всякий раз как обращался к общественной деятельности, проливал слезы, тот же [Демокрит] смеялся. Этому все то, чем мы занимаемся, казалось тяжелым трудом, тому — вздором. Итак, нужно все смягчать и переносить терпеливо: благоразумнее насмехаться над жизнью, нежели отчаиваться» [328].
Сломит ли нас понимание мира или заставит лишь покачать головой? Будем мы смеяться или плакать?
Линкольн понимал, что юмор — мощное оружие. Что он не только снимает напряжение, но и позволяет эффективно донести мысль.
Накануне Гражданской войны, когда один политик советовал Линкольну сдать Югу несколько фортов, чтобы не провоцировать конфликт, президент в ответ рассказал басню Эзопа о девушке, которая хотела выйти замуж за льва. Ее родители беспокоились, что лев может ей навредить, поэтому в обмен на свое согласие попросили зверя вырвать когти и зубы. Когда лев это сделал, они тут же его убили. Политик посмеялся, но настаивал, что это «не вполне удовлетворительный ответ».
На самом же деле ответ был в самую точку.
Так Линкольн косвенно указал на