В политической среде того времени Линкольна постоянно подталкивали к расистским клише. Он мастерски уклонялся от этих ловушек, часто скрывая в своих репликах поистине крамольные мысли. «Если белый мужчина хочет жениться на негритянке, — пошутил Линкольн в разговоре с репортером, — пусть женится, если, конечно, негритянка это выдержит». Он почти жестоко высмеял своего расистски настроенного оппонента Стивена Дугласа, пошутив, что, хотя сам никогда не помышлял о женитьбе на чернокожей женщине, «Дуглас и его друзья, похоже, страшно боятся, что не удержатся от этого, если не будет закона, который им это запретит». А когда во время войны его прямо попросили осудить «метисацию», то есть смешение рас, Линкольн с улыбкой объяснил, что не может этого сделать, поскольку это «демократический способ выращивания достойных сторонников Союза, и я не намерен посягать на этот патент».
Смех помогает истине попасть в цель. Он обезоруживает. Зачастую он пролетает мимо тех, кого вы и не хотели задеть. В этом и заключается искусство шута, не так ли?
Люди не всегда понимали чувство юмора Линкольна и не всегда ценили его истории. Дураки редко бывают смешны — во всяком случае, намеренно. В 1864 году некоторые противники Линкольна даже держали на съезде плакаты с надписью: «Довольно вульгарных шуток». В этом есть что-то трагичное: сотни тысяч людей гибли на полях сражений, а этих расстраивали грязные шутки? Хрупкие, глупые люди.
Некоторые его истории и впрямь были довольно скабрезными — он сам это признавал. Сборник его юмора, по его собственным словам, «смердел бы, как тысяча нужников». В одной истории Линкольн рассказывал о розыгрыше, когда он пытался нагадить в шляпу спящего друга, но тот, предвидя это, подменил свою шляпу шляпой самого Линкольна [329]. Было ли это на самом деле? Линкольн крал шутки как художник: черпал из самых разных источников, переиначивал на свой лад и подправлял так, чтобы они соответствовали моменту [330].
Подобные байки часто раздражали его министров, которые считали их неуместными или неважными. Они не улавливали сути — не только того, что делал Линкольн, но и жизни вообще. А ведь слова «Что тут смешного? Не понимаю» говорят о человеке гораздо больше, чем ему кажется. Требуются интеллект, чтобы понять ситуацию, и мудрость, чтобы увидеть в ней комичное.
Сегодня поэзия по большей части серьезна и эмоциональна, а вот в древности многое было непристойным и смешным. Шекспир написал семнадцать комедий, и даже в самых мрачных его пьесах есть реплики, вызывающие смех. Сенека написал целый памфлет, высмеивающий императора, который отправил его в изгнание. Название Apocolocyntosis (divi) Claudii выглядит серьезным, но перевод — «Отыквление (божественного) Клавдия» — подсказывает, какая это едкая и уморительная сатира [331]. Черчилль известен своими остротами не меньше, чем величественными речами.
Нужно виртуозно владеть языком, эмоциями и даже эмпатией, чтобы говорить правду, вызывая при этом смех или улыбку у других людей. И какой же это ценный навык — необходимый и для лидерства, и для дружбы: подбодрить человека, поднять настроение, помочь успокоиться.
Веселые люди фосфоресцируют. Они озаряют мир.
Мы знаем, что власть развращает, мы знаем, что она искажает восприятие. Вот почему так важно сохранять чувство юмора по отношению к самому себе. Когда врач собрался взять у Черчилля кровь на анализ, тот заметил: «Можете использовать мой палец или ухо, и, конечно, в вашем распоряжении мой зад почти бесконечной протяженности». Никто не подмечал неуклюжую и необычную внешность Линкольна быстрее, чем он сам. Он любил рассказывать шутку об уродливом человеке, который задался целью найти и убить того, кто выглядит еще хуже него. Давясь от смеха, Линкольн рассказывал, как этот человек нашел будущего президента, а тот разорвал на груди рубаху и воскликнул: «Если я уродливее тебя, то стреляй!»
Даже на самом пике своего могущества — буквально в те дни, когда столица Конфедерации пала под натиском армии Союза, — Линкольн все еще шутил над собственными слабостями. Обыгрывая задержки в пути, с которыми столкнулись спешившие в Ричмонд солдаты, Линкольн рассказал одну из своих последних историй. Некий человек попросил назначить его на высокий дипломатический пост. Когда президент отказал, тот попросил должность пониже, а после второго отказа — место таможенника. Получив отказ в третий раз, он попросил хотя бы брюки, лежавшие на стуле в кабинете. «Ах, — рассмеялся Линкольн. — Хорошо быть скромным».
Жизнь будет нас смирять. Расстраивать. Сбивать с толку. Ставить в тупик. Мы можем злиться на это. Можем бунтовать. А можем найти это смешным.
Жизнь болезненна и абсурдна.
Но она же смешна и нелепа.
Все зависит от того, как мы решим на нее смотреть.
Не теряйте способности удивляться
Однажды, когда Ричард Фейнман и Леонард Млодинов разговаривали о причинах любви к физике, Фейнман предложил:
— Идите и рассмотрите фотографию атома с электронного микроскопа, ладно? Не просто гляньте. Очень важно, чтобы вы внимательно ее рассмотрели. Подумайте, что она значит.
— Ладно.
— И ответьте потом на один вопрос. Замирает ли у вас сердце при виде ее?
— Замирает ли у меня сердце при виде ее?
— Да или нет. Это вопрос на «да — нет». Применять уравнения нельзя.
— Хорошо, я вам сообщу.
— Не тупите. Мне-то зачем знать. Это вам надо… И важен не сам ответ, а то, что вы станете делать с этой информацией [332].
Почему это так важно — замирает ли ваше сердце при виде атома? Потому что, как говорил Аристотель, философия начинается с удивления [333]. Никто не достигнет величия ни в одной области, если им не движут любовь, восхищение и неподдельное благоговение. И невозможно продолжать путь к мудрости, если полученные знания рождают лишь пресыщенность и цинизм.
Любопытство — это желание узнать, что находится по ту сторону холма. Удивление — высшая форма этого любопытства; это то, что побуждает нас постигать вселенную, создавать поэзию и искусство, исследовать глубины человеческого знания, искать ответы на фундаментальные вопросы бытия. Оно возвышает нас, ведет вперед и наполняет жизнь смыслом.
Закат. Листок. Жук, который за миллионы лет эволюции стал неотличим от листка. Запах дождя на асфальте. Пирамиды. Отрывок из книги или сцена в пьесе,