Эх, вернуться бы в юность! Сколько великих книг еще впереди! Сколько великих идей таилось под обложками всех форм и размеров! Прочитать впервые ту классику, те невероятные шедевры… Сколько еще предстояло открыть и узнать, скольким оборотам речи порадоваться…
Я люблю свою жизнь, и то время было невероятно напряженным, но иногда я завидую тому пареньку.
Приходится напоминать себе: этот невероятный дар тратят впустую не только молодые. За нашими плечами — пять тысяч лет литературы, и каждый день выходят новые книги. Перед этим источником человеческого знания мы все — подростки. Есть непостижимое количество книг, о которых вы даже не слышали, не говоря уже о том, чтобы прочесть. И остается так много книг, которые стоит перечитать, — в новом возрасте, новым человеком, — чтобы извлечь из них что-то новое.
В начале этого проекта я бы сказал вам, что прочел о Линкольне все, что нужно… однако, сев за третью часть, понял, что знаний не хватает. Поэтому я прочел 496-страничную книгу Майкла Герхардта о наставниках Линкольна. Прочел Хея и Николея [375]. Прочел 944-страничную «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин. Но этого все еще было мало. Поэтому я осилил «Эйба» Дэвида Рейнольдса (1088 страниц) и «Линкольна» Дэвида Герберта Дональда (720 страниц). Мой восьмилетний сын знает Геттисбергскую речь наизусть, но мне пришлось прочесть книгу Гарри Уиллса, посвященную исключительно этому выступлению и удостоенную Пулицеровской премии (в ней куда больше страниц, чем слов в самой речи). Я говорил о Линкольне с Кеном Бёрнсом. И с Дорис тоже. Вернулся к уже прочитанному (особенно к Уильяму Ли Миллеру, а также к Гарольду Хольцеру, Джошуа Вулфу Шенку и Карлу Сэндбергу). Читал собственные тексты Линкольна — его письма и речи. Пересмотрел фотографии (и дневники) из поездок в Геттисберг, на Энтитем и в театр Форда. Во время работы над книгой я не раз останавливался и смотрел вверх на Мемориал Линкольна. Завороженно стоял перед инсталляцией Кшиштофа Водичко, где лица и истории американских ветеранов проецировались на статую Линкольна в парке Юнион-сквер в Нью-Йорке. И даже сейчас, проехав тысячи миль и углубившись в жизнь этого человека как минимум на десять тысяч страниц, я подозреваю, что не знаю о нем больше, чем знаю.
Паттон, закончив книгу, ставил на форзаце маленькую букву R в знак того, что он ее прочел. Если книгу читал я, это видно сразу. Она потрепана. Страницы загнуты — так я отмечаю места, которые хочу перенести в свою тетрадь выписок. Поля исписаны — ручкой, карандашом, восковым мелком, стянутым у детей, которые рисовали рядом. Пятна от пищи и разводы воды — напоминание о привычке жевать за чтением. Некоторые книги подписаны авторами, и я люблю обращаться к ним с вопросами.
Какая радость — снова вернуться к этим книгам! Вновь обратиться к старому другу Монтеню. Увидеть, что поразило меня в Линкольне десять лет назад. Посмотреть, что я отметил у Дидион в ее эссе о записных книжках. Это словно путешествие во времени и в иные миры.
Я говорю «словно», потому что, конечно, ничто не сравнится с силой настоящего путешествия. Я до сих пор хочу увидеть место, где родился Линкольн. И как и он, тоже хочу увидеть Иерусалим — президент упомянул об этом в одном из последних разговоров перед смертью. Я побывал во многих местах — и многие еще впереди.
В путешествиях, в прогулках по древней земле есть нечто особенное. Вот здесь великий человек произнес речь. Здесь солдат отдал последнюю полную меру [376]. Здесь шла женщина с малышом, оставив на песке следы, которые сохранятся в течение двадцати тысяч лет [377]. Я видел улицы римского Аквинкума, где Марк Аврелий написал часть своих «Размышлений». Неподалеку от моего участка в Калифорнии растет дерево — один из старейших живых организмов на планете; оно было старым еще в те времена, когда Александр Македонский ходил в завоевательные походы. Вот агора, где Зенон беседовал с мертвыми. Вот «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи. А вот Уэверли на вершине утеса в Бронте — самое красивое кладбище в мире, полное некогда знаменитых людей, которые, вероятно, не ожидали, что их забудут так скоро.
У каждого из нас есть призвание; задача нашей жизни — расслышать его… и найти в себе смелость последовать за ним.
Наверное, я мог бы продолжать двигаться по карьерной лестнице. Мог бы переходить из одного модного бренда в другой; мог бы основать стартап, как многие мои друзья. Мог бы активнее заняться инвестициями — я видел, как мои приятели сделали на этом миллионы. Я мог бы заработать куда больше, занимаясь практически чем угодно, кроме книг о малоизвестной школе античной философии.
В двадцать с небольшим я помогал людям продавать. Бизнесы, бренды, личности. И у меня это отлично получалось. Бывают вещи и похуже — и уж точно бывают более грязные методы, — но в какой-то момент я понял: не этому следует посвящать жизнь. «Исполинский гений презирает проторенные пути, — сказал Линкольн в речи 1838 года. — Он жаждет и горит желанием выделиться; и, если это возможно, он добьется своего — ценой хоть освобождения рабов, хоть порабощения свободных».
Мы можем применить эту логику и к гораздо более заурядному интеллекту и честолюбию. В конечном счете мудрость — как и все добродетели — либо освящается, либо оскверняется целью, которой служит. Используете ли вы свой ум, чтобы сделать мир лучше или хуже? Вот в чем вопрос.
А еще я, знаете ли, хотел быть счастливым. В моей жизни хватало наставников, но женщина, которую я встретил на вечеринке в 2007 году, — моя жена Саманта — научила меня не меньшему, чем любой из них. Я никогда не был королем, но она бессчетное число раз спасала меня от «королевского безумия». И именно она подтолкнула меня бросить выстроенную карьеру и стать писателем.
Ее поддержка и все прочитанное мной по истории и литературе — вот что привело к моей первой книге.
У меня до сих пор хранится экземпляр романа Бадда Шульберга «Тем тяжелее падение». Почти все последние страницы исчерканы теперь уже выцветшим неоново-желтым маркером. Но именно строки об иллюзии, что можно возиться в грязи и не стать тем, к чему прикасаешься, побудили меня уйти из рекламы и опубликовать то, что я задумывал как своего рода разоблачительный рассказ о современной медиасистеме.
И все же я всегда хотел писать о философии. Я познакомился со стоиками незадолго до того,