— Понял.
Я встал. Библиотекарь снова посмотрел на меня. Я кивнул с извинением и понизил голос:
— Не буду вам мешать. Еще раз благодарю.
— Заходи, — сказал Зайцев.
Я пожал им руки. Веретенников задержал мою ладонь:
— Вадим, не горячись.
— Постараюсь. Я подумаю. Пока ничего не решил.
Я вышел из библиотеки и спустился по лестнице. В коридоре второго этажа было тихо, где-то за полуоткрытой дверью читали лекцию, слышался гул хорошо поставленного голоса. На одном из пролетов я остановился у окна. За окном был внутренний двор академии. Голые липы, вороны на карнизах. Внизу два служителя в синих фартуках несли на носилках что-то длинное, накрытое серым одеялом.
В анатомический театр. Ну конечно.
Я вышел на улицу.
Дул сырой ветер. Небо была свинцовым, низким. Я поднял воротник и пошел в сторону моста.
* * *
В комментариях нередко задается вопрос — а почему герой не запатентует ту же зеленку или активированный уголь? Я обещал рассказать, и теперь это делаю.
В начале 20 века патентные системы многих государств (включая Германию, Францию и Российскую империю) базировались на принципе защиты именно процесса производства, а не самого конечного продукта.
Это создавало уникальную правовую среду, в которой защита интеллектуальной собственности была специфической игрой в кошки-мышки.
Законодательство Российской империи.
Если рассматривать петербургские реалии начала 20 века, то в Империи действовало «Положение о привилегиях на изобретения и усовершенствования» от 20 мая 1896 года (словом «привилегия» тогда официально назывался патент).
Согласно этому закону, строго запрещалось выдавать охранные грамоты на:
Вещества, полученные химическим путем.
Вкусовые и пищевые продукты.
Лечебные вещества (то есть сами лекарственные препараты или действующие соединения).
Способы профилактики, диагностики или лечения заболеваний.
Единственное исключение: разрешалось патентовать способы изготовления химических и лечебных веществ.
Логика законодателей того времени была социально-ориентированной и антимонопольной. Государства (и в первую очередь Германия, задававшая тон в мировой химии) боялись, что если отдать монополию на само вещество в одни руки, владелец патента взвинтит цены. Если бы кто-то запатентовал саму формулу жизненно важного лекарства, то оно могло бы стать недоступно для населения.
Патентуя лишь способ производства, государство стимулировало других ученых и фабрикантов искать более дешевые и эффективные пути получения тех же самых полезных для общества веществ. Своя логика, надо признать, здесь была.
Таким образом, эта система делала химические и медицинские патенты крайне уязвимыми для конкурентов. Процесс обхода чужой интеллектуальной собственности выглядел следующим образом:
Как только коммерчески успешное вещество или лекарство появлялось на рынке, конкурирующие фабрики или крупные аптекарские лаборатории покупали его и проводили обратный инжиниринг (анализировали состав).
Поскольку само целевое вещество не было защищено законом, химикам конкурента нужно было лишь придумать другой способ его синтеза или экстракции.
Достаточно было изменить растворитель при экстракции, применить другой катализатор, поменять температурный режим или использовать иное исходное сырье — и перед законом это был уже совершенно другой, самостоятельный способ, не нарушающий чужую привилегию. Конкурент мог абсолютно легально производить и продавать точно такое же лекарство или химикат.
Из-за того, что единичный патент на способ обходился так легко, изобретателям приходилось выкручиваться (с тем или иным успехом):
Коммерческая тайна: Многие предпочитали вообще не запрашивать привилегий (ведь при выдаче патента технология публиковалась в открытой печати), а хранить процесс в строжайшем секрете за стенами мануфактуры.
«Патентные зонтики»: Те, кто всё же шел в Комитет по техническим делам, старались патентовать не один, а сразу целый веер возможных способов производства (один «рабочий» и десяток теоретически возможных обходных маневров), чтобы перекрыть конкурентам самые очевидные технические лазейки.
То есть для фармацевта, врача или инженера начала 20 века создание гениального препарата было лишь половиной дела. Удержать монополию на его производство юридическими методами было задачей не менее сложной, чем само открытие.
* * *
Глава 4
Утро начиналось мрачновато. За окном висели низкие облака такой плотности, что в очередной раз казалось, будто над Петербургом натянули грязную шинель. Я сидел за столом, пил чай и думал. Вчерашние слова Зайцева и Веретенникова не давали покоя.
Что получается на данный момент. Денег — почти нет, зато знания немецкого практически достаточно и для учебы, и для науки, и для жизни; рекомендательных писем — ни одного; знакомств за границей — тоже. Если переходить через финскую границу, то дальше придется или в Стокгольм, или в Германию, и везде я окажусь человеком без документов, без средств, без поручителей. Русский эмигрант без диплома, без денег, с набором медицинских открытий, которые никто не станет слушать, потому что он никто. В российских посольствах, если узнают обо мне, еще и сообщат, что такой-то разыскивается за самовольное пересечение границы, что не очень, но жизнь все-таки осложнит.
Экстерн за границей. Звучало хорошо, но что толку. В Берлине, Вене, Цюрихе медицинские факультеты живут по уставам, которые писали еще в прошлом веке, и даже в позапрошлом. Там профессор — небожитель, а студент обязан отбыть все семестры, все практикумы, все зачеты, и никто не станет экзаменовать русского мещанина, явившегося с улицы, даже если он наизусть пересказывает Вирхова и обладает непонятно откуда подозрительными знаниями. В России с этим гипотетически попроще (хотя и не в моем случае). Там все выглажено и утрамбовано до блеска. Мышь не проскочит. Инерция и традиции в Европе крепче всего, особенно в медицине, где цеховое мышление живет с четырнадцатого века. Пастера поначалу освистали. Земмельвейс умер в психиатрической лечебнице, куда его отправили добрые коллеги. Листер пробивал антисептику добрых двадцать лет, и пробил только потому, что был англичанином у себя на родине, а не чужаком.
То есть, не беглым русским с дипломом гимназиста.
Хотя, если что, наверное смогу подрабатывать на кулачных боях! Опыт имеется. Только подобрать прозвище посолидней. Не «студент», а «профессор», например.
Смешно. Просто обхохочешься.
Я встал, прошелся по комнате. Пять шагов туда, пять обратно.
Студенты правы. В Петербурге сейчас хаос. Война на Дальнем Востоке, на которой мы умудряемся проигрывать японцам, чего от нас никто не ожидал; в газетах ропот, недоумение и вольнодумство. Министры меняются, Плеве убит весной, на его место сел Святополк-Мирский, и вся машина МВД еще трясется от этой перестановки. Извеков-старший вылетел в отставку, а его племянник сидит под подпиской (сейчас она называется «неотлучкой»). Это и есть тот самый хаос, в котором вещи сдвигаются. В заграничном застое