— Хорошо, — сказал я. — Я подумаю.
— Думай. Только осторожно. Потому что если там в участке в карточке красным подчеркнуто — это нехорошо. И если сейчас засуетиться неправильно, могут прийти за тобой быстрее, чем до вокзала доедешь.
— Я понял.
Он затянулся еще раз, бросил окурок в песок и встал.
— Пойду. Ты тоже ступай, не переживай лишнего. Пообедай, что ли.
— Николай…
— Да?
— Спасибо.
— А-а, — он махнул рукой. — Не за что пока.
Он ушел. Я постоял во дворе. Потом поднялся к себе, лег на кровать, чтоб все-таки поразмыслить обо всем. Потом встал, спустился по лестнице и к двум часам был у Военно-медицинской академии.
Я решил найти своих знакомых студентов — Зайцева и Веретенникова. Они ребята шустрые, знают много чего, и могут подсказать. Их помощь может быть полезной. Отъезд за границу все-таки решение серьезное. Они говорили, что их проще всего найти в библиотеке, если что, даже спросив у библиотекарей, они их хорошо знают.
Ботаники, что ль совсем. Зубрилы. Хотя странные, ведь именно они меня в порт к Захару привели. Боевые ботаники, хм.
Меня пропустили внутрь без вопросов, и я пошел по коридору с высокими сводчатыми потолками. Пол был каменный, шаги отдавались эхом. Мимо прошли двое студентов в тужурках, с книгами под мышкой, поглядели на меня равнодушно.
Библиотека академии занимала две залы на втором этаже. Я остановился в дверях. Высокий потолок с лепным карнизом. Вдоль стен, от пола до потолка, тяжелые шкафы со стеклянными дверцами, за стеклами корешки книг. Посреди зала — множество длинных столов. Почти у каждого сидело по два-три студента. Они писали, читали, перелистывали книги и журналы, изредка поднимая головы и разговаривая.
И мне повезло. Никого искать не пришлось.
В глубине, у окна, я увидел Зайцева. Он сидел за столом, перед ним лежала раскрытая книга и стопка тетрадей. Рядом, спиной ко мне, сутулился Веретенников. Его я узнал по длинной худой шее и по очкам, которые он то сдвигал на лоб, то опускал обратно. Очки он не любил, но иногда надевал.
Я подошел. Зайцев поднял голову первым и расплылся в улыбке.
— Господи, — сказал он негромко. — Дмитриев. Живой. И даже с виду невредимый.
Веретенников обернулся, поправил очки.
— Вадим! Садись!
Я сел на свободный стул напротив них. Библиотекарь у дальней стены поднял голову и погрозил пальцем — мол, тише. Зайцев зашептал:
— Мы слышали, что Захара и его людей взяли. За контрабанду. А бои накрыли всем составом. Тебя там не было?
— Был.
— И что?
— Ничего. Выпустили.
— Без вопросов?
Я пожал плечами.
— Пытались пришить мне смерть бойца. Мол, врачебная ошибка. Но обошлось.
Я решил не рассказывать про Лыкова. Про то, что я свидетель по делу о покушении, и что именно это заставило Оловянникова отступить. Чем меньше знают, тем спокойнее всем.
Веретенников покачал головой.
— Тебе везет, Вадим. Как кошке.
— Везет.
— Я серьезно.
— Значит, такой я удачливый.
Зайцев наклонился ближе.
— Пришел сюда средь бела дня — случилось что ль чего?
— Спросить хотел, только и всего.
— А, ну тут мы всегда готовы ответить. Если разбираемся в вопросе.
— Если бы человек решил ехать за границу учиться медицине — как там сейчас? Экстерном можно сдать?
Они переглянулись. Веретенников снял очки, потер переносицу.
— Уехать… уехать можно, — сказал он. — И поступить тоже. В Гейдельберге, в Цюрихе, в Париже русских много. Но экстернов… ты знаешь, Вадим, экстерном там еще строже, чем у нас. Без подписи, например, профессора анатомии о том, что прошел курс, к экзамену не допустят. А чтобы получить эту подпись, нужно работать с анатомией, как все. Сколько месяцев — зависит от профессора. Иногда год, иногда полтора. Это те же годы.
— И учебная программа, — добавил Зайцев. — Она там не короче. Пять лет, как и здесь. С госпитальной практикой. Все по-настоящему.
— Понятно.
— Не думай, что у иностранцев рай, — сказал Веретенников. — Там тоже бюрократия. Та же профессура, которая только в девяностые годы стала мыть руки перед операциями, и то не вся. Там Земмельвейса до сих пор помнят и не слишком любят. Немецкая медицина, надо признать, повыше нашей по порядку будет, но спеси у них еще больше. Русского студента всерьез там принимают, только если он клиникой профессора Вирхова прошел или у Коха практиковал. А так — чужой, сиди тихо.
— Вирхов умер два года назад, — сказал Зайцев.
— Ну, не важно, я к примеру.
— Хорошо, — сказал я. — А если человек не просто уезжает, а уезжает потому что здесь ему дорогу закрыли?
Они снова переглянулись.
— Это ты про циркуляр Извекова? — тихо спросил Зайцев.
— Да.
— Вадим, послушай… — Веретенников надел очки обратно. — Эта история, конечно, гадкая. Но не вечная. Извеков-старший в отставке. Племянник его, если и не сядет в тюрьму, то репутация у него уже такая, что с ним и здороваться перестали. Люди о нем говорят только в прошедшем времени. Я тебя уверяю, это все перегорит. Нужно, чтобы время прошло.
— Сколько?
— Не знаю. Месяц. Два, три. Полгода. Может, быстрее. Если человек ни в чем плохом не замечается, то из надзора он может быть вычеркнут. Вроде так.
Веретенников добавил:
— И потом. Знаешь, Вадим, в чем парадокс. Именно сейчас, из-за войны, из-за непонятной ситуации в стране больше возможностей, чем в обычное время. Нужны врачи. Много врачей. Это я к тому, что Россия сейчас странная, она одним путь закрывает, другим открывает, и все одновременно. Правая рука не знает, что делает левая. Смешно, но свои плюсы. Может, через месяц двери откроются и тебе. И не просто откроются, а распахнутся. А за границей ты в лучшем случае бочком кое-как пролезешь и потеряешь годы.
— Через месяц… хорошо бы.
— Или через три. Но закрыто не навсегда, это я уверен.
Я помолчал.
— Вы хорошо говорите, — сказал я. — Спасибо.
Зайцев постучал пальцем по книге, которую читал:
— Вот, смотри. Бехтерев о корковых центрах движения. Третий оттиск. Академия купила. Еще два года назад такую книгу у нас под стол прятали, старые профессора ругались на нее, увидят, что читаешь, и не сдашь потом ни за что,