'Его Высокоблагородию Приставу 2-го участка Рождественской части.
От мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего по Суворовскому проспекту, дом восемнадцать, квартира двенадцать.
Прошение.
Честь имею покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выдать мне свидетельство об отсутствии законных препятствий к выезду за границу, необходимое для получения заграничного паспорта.
Сообщаю, что под судом и следствием не состою, неоплаченных штрафов за мной не числится, к явке по повестке или вызову никуда не приглашен.
К сему Вадим Дмитриев.
10 октября 1904 года.'
Я перечитал, поставил подпись, подул на чернила и вернулся к барьеру. Писарь взял листок, пробежал глазами, кивнул.
— Ждите. Вызовут.
Я отошел к стене, у которой стояла единственная деревянная скамья. На ней уже сидели двое, я приткнулся с краю. Спинки у нее не было. Через узкое окно виднелся кусок двора.
Ждать пришлось минут сорок. За это время Сомов несколько раз ходил куда-то с бумагами, возвращался, вызывал других. Наконец он встал, взял мое прошение и исчез за дверью. Через минуту вышел и кивнул мне:
— Пожалуйте.
Я встал и прошел в кабинет.
Кабинет пристава был невелик, но обставлен не убого. Письменный стол с зеленым сукном (как без него), над ним портрет государя в золоченой раме, напротив стола — два стула для посетителей, у стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояли корешки уставов и сводов законов. На столе чернильный прибор, пресс-папье, стопка синих папок.
Пристав поднял на меня глаза. Это был человек лет пятидесяти, грузный, с коротко стриженными седыми волосами и темными подусниками. Щеки у него были мясистые, глаза маленькие, внимательные. На груди сюртука поблескивал какой-то маленький орденок.
— Садитесь, — сказал он. Голос низкий, будто простуженный.
Я сел.
— Дмитриев Вадим Александрович?
— Так точно.
— По какому делу за границу?
— По личному. Желаю получить там медицинское образование.
Он приподнял бровь.
— Медицинское. — Он повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Здесь, что же, не учат?
— Учат. Но я хочу попробовать там.
— По какой причине?
— Родственники в Швейцарии проживают, проще будет обустроиться.
Пристав кивнул, повернулся к двери и повысил голос:
— Сомов!
Писарь появился мгновенно, как будто стоял под дверью. Может, и стоял.
— Принеси дело Дмитриева. По картотеке посмотри и все справки, что есть.
— Слушаюсь.
Сомов исчез. Пристав молча перебирал бумаги в синих папках, не глядя на меня. Я сидел и смотрел на портрет государя. Государь, однако, на меня не смотрел. Я был ему не интересен. Его взгляд устремился куда-то в сторону и вверх, с выражением легкой скуки, с которым его изображали на всех казенных портретах.
Сомов вернулся быстро, принес тонкую серую папку и отдельно толстую книгу в коленкоровом переплете. Положил на стол.
— Вот по карточке, ваше высокоблагородие. А вот журнал, как просили.
— Ступай.
Писарь вышел. Пристав раскрыл папку. Там оказались три или четыре листка. Он просмотрел их, не торопясь. Я видел со своего места край одного листка, узнал бланк судебного протокола — это была моя история с незаконным врачеванием и штрафом. Он прочитал, хмыкнул, закрыл папку.
Потом подтянул к себе коленкоровую книгу. Это был какой-то журнал, толстый, страницы его распухли от вклеенных бумажек. Он открыл его ближе к концу, провел пальцем по списку. Нашел. Я не видел, что именно он нашел, но заметил, как его палец остановился.
Он наклонился ниже. С моего места, сквозь просвет между его рукой и страницей, я все-таки различил, что на той странице что-то подчеркнуто красными чернилами. Две или три строчки. И в углу стоит фиолетовый штамп. Разобрать, что там написано, я не мог.
Пристав поднял голову. Лицо у него изменилось. Стало каким-то совсем деревянным и казенным.
Он захлопнул книгу. Закрыл папку. Сложил обе руки поверх стопки.
— В выдаче свидетельства вам отказано-с.
Я мысленно выругался. Хотя было все понятно, я решил спросить.
— Могу ли я узнать причину?
— Причин не докладываю.
— Прошу прощения, но я имею право…
— Выезд вам воспрещен. — Он сказал это спокойно, без эмоций. — Если имеете претензии, извольте обращаться в канцелярию Градоначальника. Или прямо в Охранное отделение, там решат.
— Но…
— Всего хорошего.
Он взял со стола следующую папку, раскрыл и склонился над ней.
Я встал. Сказал с мрачной иронией «благодарю», и вышел.
В канцелярии я прошел мимо очереди, не глядя на Сомова. На улице постоял, застегивая пальто.
Николай сидел на том же ящике, будто не уходил со вчерашнего вечера. Увидев меня, он не встал, только опять подвинулся.
— Ну?
— Отказали.
— Я так и думал.
Он полез за папиросами, чиркнул спичкой, прикурил. Посмотрел куда-то на свой сапог.
— Правильно вы, Вадим Александрович, что револьвер тогда в магазине не пошли покупать, а через меня нашли. А то бы еще написали в карточку, что неблагонадежный оружие в магазине искал. Не иначе, дескать, кого застрелить собрался.
— Николай…
— Что?
— Я поеду без паспорта.
Он затянулся. Выдохнул дым, посмотрел на меня.
— Это, Вадим Александрович, можно. Но рискованно. Поймают — знаешь, что будет?
— Знаю.
— Тюрьма!
— Знаю.
— Ну если знаешь… — Он помолчал. — Способов, главным образом, два. Могу рассказать, если интересно.
— Интересно, и даже очень.
— Первый и самый простой. Финляндский. Великое княжество Финляндское в составе Империи, но порядки там другие. До Гельсингфорса, до Выборга можно доехать с Финляндского вокзала по обычному внутреннему паспорту. Граница между Империей и Великим княжеством прозрачная. В финском порту можно сесть на шведский пароход или на немецкий. Уходить в Стокгольм, в Любек, куда угодно. Финны сквозь пальцы смотрят на русских, у них свои отношения с Петербургом. Русского эмигранта там останавливать не будут. Это первое.
— Понятно.
— Второе. Через западную границу, через черту оседлости. Это Минская, Гродненская, Киевская губернии, Волынь, Подольск. Там вдоль границы работают контрабандисты, из местных евреев и поляков, и русских тоже, конечно. Они за десять — двадцать рублей берут человека и переводят его через границу. Или по тропам, ночью, или по фальшивой пропускной бумаге для приграничных жителей. Они это делают не один год. У них договора с жандармами на заставах, кому надо сунут денежку, и все. Риск, конечно, больше, чем финский путь. Можно попасть в облаву, можно нарваться на проходимца, который деньги возьмет