Тот заглянул в дверь.
— Позовите Григория Ивановича. Скажите, у меня новый кандидат в служители, пусть проведёт по отделениям.
Письмоводитель кивнул и вышел.
Беликов посмотрел на меня ещё раз.
— Григорий Иванович у нас старший фельдшер. Человек резкий, но справедливый. Он вас проведёт везде. Если по возвращении будете на ногах, в сознании и в решимости работать, возьму вас. Если упадёте или просто поймете, что это не ваше — сами понимаете.
— Согласен, — пожал плечами я.
Он едва заметно поднял бровь.
— Быстро соглашаетесь.
— А что мне остаётся? Я сюда за этим и шёл.
Беликов хмыкнул. Чуть заметно, одним углом рта.
Через пару минут вошёл старший фельдшер. Григорий Иванович оказался крепким приземистым мужчиной под шестьдесят, полноватым, с мощной шеей, с широкими плечами. Лысина занимала половину головы, по бокам оставались седые жёсткие волосы, подстриженные коротко, почти под ноль. Лицо грубое, обветренное, с толстым носом. Глаза маленькие, тёмные, тяжёлые. Он был в сером переднике поверх сюртука, рукава закатаны до локтей, и я сразу увидел на предплечье старый, грубо сросшийся шрам.
— Вот, Григорий Иванович. Дмитриев, будущий студент академии, но пока в служители просится. Проведи по всем местам. Пусть посмотрит на будущее место работы.
— Слушаюсь, Александр Павлович.
Голос у Григория Ивановича был соответствующий внешности. Низкий, густой, без всяких любезных интонаций. Он посмотрел на меня сверху вниз, хотя я был выше его на полголовы.
— Пошли.
Я кивнул Беликову, встал и вышел вслед за фельдшером.
Мы прошли коридором в глубь здания. Палаты открывались прямо из коридора, без всяких приёмных или предбанников. Григорий Иванович отворил первую дверь.
— Мужская хирургия. Двенадцать коек. Сегодня занято одиннадцать.
Я вошёл. Комната была длинная, узкая, с высоким потолком, который когда-то был лепным, а теперь лепнина местами осыпалась, и потолок был крашен извёсткой с жёлтыми потёками. Койки стояли в два ряда, у стен, между ними узкий проход. На койках лежали мужчины. На тумбочках кружки, оловянные ложки, у одного стоял чайник. Под одной из коек я заметил эмалированное судно, ещё не вынесенное.
Пахло гноем отделяемым. Резко, отчётливо.
— Трое с гнойными ранами, — сказал фельдшер негромко, не оборачиваясь. — Один после ампутации голени, позавчерашний. Двое с переломами. Ещё желудочное кровотечение в углу, третьи сутки.
Я посмотрел на угол. Там, под серым одеялом, лежал худой мужчина с жёлтым лицом. Глаза его были открыты, но взгляд был безразличный, смотрел в потолок.
Я кивнул. Мы прошли дальше.
В перевязочной в это время как раз шла работа. Молодой фельдшер, на вид лет двадцати пяти, разматывал бинты на голени у сидящего мужчины. Нога была туго перебинтована, между турами бинта проступало жёлтое. Больной морщился. Когда фельдшер снял последний слой, открылась рана, глубокая, неровная, с сероватыми краями. По краям ткань была красной, с синюшным отливом.
— Флегмона, — сказал я, посмотрев издалека. — Уже с лимфангитом, вон по бедру красные полосы.
Григорий Иванович посмотрел на меня с удивлением.
— Воспаление на фоне раны. Предписаны припарки и скипидарную мазь.
Я ничего не ответил. Скипидарная мазь при воспалении была верный способ загнать больного в сепсис, но тут не время и не место было спорить с предписаниями. Я пришёл сюда не затем, чтобы учить старших фельдшеров.
Мы вышли. Григорий Иванович повёл меня на другую лестницу, в дальний конец здания.
— Операционная.
Дверь была массивная, обитая белым. Из-за неё доносились голоса и звяканье инструментов. Потом, коротко и отчётливо, раздался крик. Мужской, хриплый, оборвавшийся. Затем снова, протяжнее.
— Аппендикулярный абсцесс вскрывают, — сказал фельдшер буднично. — Хлороформ кончился, эфиром дают, но с эфиром не все переносят. Этот как раз не переносит, видно.
Крик повторился. Я стоял спокойно.
— Пойдём, — сказал Григорий Иванович. — Во флигель.
Мы спустились во двор, перешли по мощёной дорожке к дворовому флигелю. Там было хуже. Палаты по десять-двенадцать коек, койки стояли плотно, между ними едва можно было пройти. На одной лежала старуха с открытым ртом, она тяжело, со свистом дышала.
— Хроники, — сказал он. — Кто не умирает и не выздоравливает. Лежат месяцами.
Мы обошли весь флигель. Потом Григорий Иванович повёл меня через двор, мимо конюшни и дровяного сарая, к дальней постройке. Я понял, куда мы идём, но ничего не сказал.
Морг.
Фельдшер открыл дверь, и на меня пахнуло холодом и тем самым, специфическим, узнаваемым с первого раза запахом. Сладковатым, с металлической ноткой. Помещение было небольшое, с цементным полом, тремя деревянными столами посередине и полками по стенам. На двух столах лежали накрытые простынями тела. Третий был пустой, но запачканный. Под потолком висела керосиновая лампа, не зажжённая, свет шёл из небольшого окна под потолком.
— С утра двоих привезли, — сказал фельдшер, останавливаясь посреди комнаты.
Я прошёл мимо него, приподнял край простыни на ближнем столе. Мужчина, лет сорока, лицо серовато-синее. На шее характерная странгуляционная борозда.
— Висельник, — сказал я.
— Из доходного дома на Кирочной. Вчера сняли.
Я опустил простынь, подошёл ко второму столу. Приподнял край. Женщина, молодая, лет двадцати пяти. Лицо осунувшееся, губы чёрные. На животе, под простынёй, просвечивало обширное тёмное пятно.
— Послеродовый сепсис?
Григорий Иванович помолчал. Теперь он смотрел на меня иначе.
— Умерла ночью. Рожала дома, у бабки. Привезли уже в лихорадке, не спасли.
Я опустил простынь, вышел из морга первым. Григорий Иванович закрыл дверь, и мы пошли обратно к главному корпусу.
По дороге он молчал. Только у самых дверей остановился, посмотрел на меня снизу вверх.
— Где учились, Дмитриев? В гимназии такого не проходят.
— Читал много. Сам.
— Сам, — повторил он. Помолчал. — Ну-ну.
Мы поднялись в кабинет старшего врача. Беликов сидел там же, теперь перед ним лежала раскрытая история болезни. Он поднял глаза.
— Ну, не передумали?
— Все хорошо, — сказал я. — Не передумал.
Беликов поднял брови. Посмотрел на меня долгим взглядом.
— Значит, хорошо, когда все хорошо…
Он побарабанил пальцами по столу.
— Хорошо, Дмитриев. Жду вас завтра в семь утра. Николай Васильевич оформит бумаги. Жалованье если со столом и проживанием при больнице — десять рублей в месяц. Но, думаю, это вам не нужно, поэтому сумма вдвое увеличится. Мы завтра все обсудим. Одежду я вам советую купить попроще.
— Понятно.
— И вот ещё что.
Беликов