У главного подъезда стояли люди. Человек шесть, некоторые с узелками и с детьми на руках. Кто-то сидел прямо на ступеньках. Женщина с замотанной щекой покачивалась, прижимая к лицу грязный платок. Рядом с ней мальчик лет восьми держался за рукав и смотрел в землю.
У больницы было по меньшей мере два входа. Один — с широкой дверью и вывеской «Приёмный покой». Второй, поменьше и в стороне, с надписью «Для врачей и посетителей». Туда-то мне и надо.
Я подошёл ко второй двери. За ней, в узкой прихожей, сидел сторож в потёртой ливрее, и он же, судя по всему, исполнял обязанности швейцара. Старик с усами, в фуражке, положенной на колено. При моём появлении он поднял голову.
— Вам куда?
— Устраиваться на работу, — произнес я.
Старик посмотрел на меня снизу вверх. Ничего не сказал, только кивнул на лестницу:
— Канцелярия, второй этаж, налево.
Я поднялся по лестнице. Ступени были каменные, стёртые посредине до блеска, и пахло тут тем же, чем и в Обуховской. Карболкой, мокрой тряпкой, хлоркой. Кое-где примешивался слабый запах йодоформа. На площадке второго этажа я свернул налево и нашёл дверь с табличкой «Канцелярiя».
За дверью была небольшая комната с одним окном. У окна стол, за столом сидел письмоводитель, похожий на того, которого я видел в Обуховской. Может, их такими на заводе делают? Одной партией? Возраст около сорока, худой, длинное лицо, очки в тонкой стальной оправе. Волосы жидкие, зачёсаны на лысеющую макушку. Поверх рубашки жилет, рукава перетянуты чёрными нарукавниками, чтобы не пачкать чернилами. Перед ним лежала раскрытая ведомость.
Он посмотрел на меня, поправил очки.
— Чем могу быть полезен?
— Я по поводу трудоустройства, — сказал я. — Хочу поступить в больницу больничным служителем. Мне нужно поговорить со старшим врачом.
Письмоводитель положил перо. Посмотрел на меня внимательнее. Сначала на лицо, потом на мой сюртук. Помолчал.
— Больничным служителем, — повторил он. — Простите, а вы, собственно, из каких мест?
— Из мещан. Живу на Суворовском.
— Из мещан. Хм.
Он снова меня оглядел.
— Видите ли, молодой человек, на такие должности у нас обыкновенно идёт публика другого сорта. Мы не привередливы, берём и из крестьян, и отставных нижних чинов. Берём и пьющих, если они знают меру. А вы, уж простите, одеты прилично, и руки у вас, я вижу, не те, что у дровосека. Может быть, вы не совсем понимаете, что это за работа? Хотя более приличных вакансий у нас не имеется.
— Я все понимаю, — сказал я. — И иду именно в больничные служители. Я хочу поговорить со старшим врачом.
Письмоводитель ещё помолчал. Потом пожал плечами.
— Воля ваша. Александр Павлович Беликов сейчас у себя. Подождите, я доложу.
Он поднялся, вышел во вторую дверь, которая, видимо, вела в кабинет старшего врача. Я стоял у стены, разглядывал канцелярию. Шкаф с папками, на шкафу стопка серых обложек, у которых уже начали отгибаться углы. Календарь на стене, на нём пометки чернилами. Портрет государя. Портрет был маленький, висел невысоко, и пыль на раме лежала ровным тонким слоем.
Письмоводитель вернулся через минуту.
— Заходите.
Я прошёл в соседнюю дверь.
Кабинет старшего врача был небогатый, сразу видно. Комната средних размеров, окно выходило во двор, на дровяной сарай. Стол, на нём чернильница, пресс-папье, стопка историй болезней, стетоскоп в стороне. У стены книжный шкаф, в нём корешки справочников и потёртые тома. Над столом висела рамка с дипломом, но без всяких золочёных украшений, просто чёрная деревянная рамка, стекло в одном углу треснуло. Ещё вешалка, и на ней ничего, халат был на хозяине кабинета. В углу стоял умывальник, эмаль местами откололась.
За столом сидел Александр Павлович Беликов. Высокий, даже сидя это было заметно, худощавый, лет пятидесяти с чем-то. Борода с заметной проседью, аккуратно подстриженная. Волосы густые, с залысинами, тоже седеющие. Серые глаза посажены глубоко и смотрели внимательно. Поверх тёмного сюртука накинут белый халат.
Оглядел меня, как прибывшего пациента на осмотре.
— Садитесь, — хмуро произнес он.
Я сел на стул напротив стола. Старый стул скрипнул.
— Николай Васильевич сказал, вы хотите поступить в служители. Верно?
— Верно, Александр Павлович.
— Как вас зовут?
— Вадим Александрович Дмитриев.
Он кивнул. Посмотрел на меня, в сомнениях постучал пальцами по столу.
— Объясните, Дмитриев, отчего молодой человек, явно получивший приличное образование, хочет таскать вёдра с грязным бельём и утихомиривать тайком напившихся в палате пациентов.
Вопрос весьма по существу.
— У меня гимназический аттестат, — сказал я. — В академии я не учился, обстоятельства не позволили. Я давно хочу посвятить себя медицине, но пока не имею диплома. На следующий год я намерен попытаться поступить. Прежде чем идти туда, мне нужно понять, справлюсь ли я с больничной работой. Испытать себя. Знания у меня есть, я много читал. Но знать и работать — разные вещи. Вот я и решил пойти с самого низа.
Поскольку ничего умнее я уже не придумаю, пусть будет эта версия.
Беликов выслушал молча, не шевелясь. Когда я закончил, он некоторое время ничего не говорил. Потом чуть откинулся на спинку кресла, пальцы сцепил на животе.
— Благородно, — произнёс он наконец. Без одобрения, просто констатировал факт.
— Знаете, Дмитриев, я такие речи в своей жизни уже слышал. Обыкновенно от гимназистов, которые начитались повестей и решили, что пойдут к народу. Через две недели они все исчезают. А большинство через одну. У нас сейчас, к тому же, нехватка служителей. Нет людей — приходят и уходят. Должно быть четыре по штату, но наличествует всего один. Кое-какую работу приходится перекладывать на сиделок, фельдшеров, доплачивая им из скромного больничного бюджета, то есть выкручиваясь.
— Я не исчезну.
— Серьезное заявление. А теперь скажите честно, вы выпиваете?
— Нет.
— Совсем?
— Могу иногда выпить пива с друзьями.
Он кивнул.
— Непьющий — это хорошо. Служители у нас в городе по большей части пьют. Не всегда буйно, не всегда до белой горячки, но регулярно. Сами понимаете, работа такая. Без стопки многие не могут. Но против совсем трезвого у нас предубеждения нет, напротив. Я сам такой.
Затем он помолчал немного.
— Хорошо. Давайте так. Попробуем. Но прежде я хочу, чтобы вы поняли, куда идёте. Красивых речей о посвящении себя медицине