— Держите его! — крикнул явно не согласный с таким мнением Григорий Иванович.
Прибежали еще люди, принесли брезентовые носилки, положили рядом.
Поразмыслив, я шагнул к мужику сбоку, схватил его за шею и плечо, и кое-как повалил на носилки. Больничное дзюдо сработало.
Кое-как при помощи ремней господина больного удалось привязать к носилкам. Руки и ноги ему тоже связали, потому как размахивать ими он не переставал, и сила в каждом взмахе присутствовала в большом количестве.
Я, прибежавший Гаврила и два фельдшера потащили мужика в операционную. Во время переноски тот, по счастью, немного успокоился. В операционной нас уже ждал Лебедев — еще один врач.
Перекладывать мужика на стол было отдельной историей. Он снова забил ногами, заорал, начал крутиться, но его кое-как уложили, зафиксировав ремнями на столе. С бока срезали армяк и рубаху ножницами. Вот она, рана. Длинный косой разрез, сантиметров двенадцать, с ровными краями. Лебедев пощупал пальцами, надавил, нахмурился, но немного облегченно.
— Брюшины, кажется, не задето. Мышцы разрезаны, но вроде без проникновения. Хлороформ.
Веденский взял маску Эсмарха — проволочную, обтянутую фланелью. Марля не подойдет. На марлю накапали хлороформа из тёмного пузырька. Мужик замотал головой, попытался укусить, его придержали, маску всё-таки прижали. Минуту он ещё рычал, потом дыхание у него пошло ровнее, ещё минуту он поборолся с собой, потом обмяк окончательно. Веденский считал капли вслух, делая по двадцать в минуту.
— Следи за зрачком, — сказал Лебедев негромко.
— Слежу.
Наркоз шёл плохо. Пьяный организм берёт хлороформа много, а держит его паршиво. Мужик несколько раз пытался «всплыть», мычал, дёргал привязанными руками. Ремни трещали.
Лебедев работал быстро. Сначала промыл рану борной кислотой, потом длинным пинцетом прошёл по ране до самой мышцы, убедился, что брюшная стенка цела, и начал шить. Кетгут, потом шёлк. Рассечённые мышечные пучки он сводил аккуратно, не торопясь, шов за швом. Кожу зашил наружным шёлковым швом, частым, одиночными узлами. Всё вместе заняло меньше получаса.
За это время мужик один раз всё-таки проснулся. У него открылись глаза, он увидел потолок и попытался сесть. Веденский еще накапал, Григорий Иванович придержал плечи, я схватил его ноги. Он побился десяток секунд и отключился обратно.
Лебедев наложил повязку.
— Жить будет. Если не сопьётся окончательно. Уколите камфару.
Кулагин уколол. Пациента оставили на столе ещё на четверть часа, потом переложили на каталку и повезли в мужскую хирургическую палату.
Все это закончилось в начале одиннадцатого.
Передохнуть, отойти от стресса, отрефлексировать, осознать пережитое, закончить гештальт или сделать еще что-то такое с модными спустя сто лет названиями мне не дали, и к двенадцати я колол дрова у сарая, того самого, за которым утром разговаривал с Гаврилой.
Колка дров, кстати, вполне заменила рефлексию, потому что я уже через минуту возненавидел ее настолько, что приключение с пьяным порезанным амбалом практически вылетело из памяти.
Эх, знать бы о таком методе раньше, ввел бы у себя в лаборатории.
Дрова были сырые и раскалывались плохо. Гаврила, мрачно сопя, колол их рядом со мной. У него получалось явно лучше, он это видел, и смотрел на мою дилетантскую работу топором с мстительной полуулыбкой.
Затем я вместе с Гаврилой тащил на второй этаж мастерового с грыжей. По весу тот не уступал гражданину с ножевым, но не буянил, а только охал. Его занесли в операционную, где Лебедев уже снова мыл руки, и оставили там.
Затем я таскал в буфет ведра колотого льда из ледника во дворе. Ледник был полуподвальный, с деревянной дверью, обитой войлоком, и внутри лежали огромные бруски льда, переложенные соломой. Лёд кололи по куску, я нагружал ведро и тащил наверх. Один раз ушко выскочило, я едва не навернулся с лестницы, но удержался, выругался вполголоса. Подошла сиделка, женщина лет тридцати пяти.
— Ты новый, что ль?
— Новый.
— Ничего. Приживёшься или сбежишь.
Дальше меня отрядили помогать слесарю Тимофею, хотя помощь ему особо не требовалась. В умывальной на первом этаже забилась раковина. Тимофей, жилистый, похоже, тоже любитель спиртного, лёг на пол, велел мне держать ведро и светить керосиновой лампой. Он развинтил сифон, вылил оттуда в ведро чёрную жижу, вычистил грязь. Я держал ведро и старался не дышать.
— Долго ты тут проработаешь? — спросил Тимофей, с улыбкой глядя на меня.
— А что?
— Да это я так, к слову…
— Посмотрим, — повторил он. — У меня вопрос важный. Я с прошлым служителем, которого до Гаврилы брали, договор имел. Он мне иногда помогал, я ему денег за это давал. Гаврила, паразит, работать не хочет, от него толку ноль. Ты сообразительный, я вижу. Если захочешь подрабатывать со мной вечерами, скажи.
— Скажу, если надо будет.
— Ну, смотри.
Одна деталь в облике слесаря показалась мне странной — огромный деревянный крест, наподобие того, какой носила Полина. Когда он возился с раковиной, тот стал немного виден. Тоже, что ли, любитель вызова духов и столоверчений.
Потом в коридоре второго этажа у двери в уборную упал больной. Лысый, тощий, в серой пижаме, с забинтованной головой. Он шёл, видимо, сам, и потерял сознание, и мягко осел у стены. Я проходил мимо с пустым ведром. Пощупал пульс — частый, нитевидный, но был. Я подхватил его под мышки, он был лёгкий, пуда четыре, не больше, и занёс в палату, на его койку у окна. Прибежала сиделка, за ней санитар.
— Второй раз за сегодня.
И вот так целый день. Весело, что скажешь. Ладно, посмотрим, что будет дальше.
В двадцать минут восьмого старший фельдшер сказал, что я могу идти домой. Я переоделся, попрощался и отправился на Суворовский.
На улице было темно и сыро. Фонарщик шёл по Тверской с шестом, зажигал газ. Я постоял секунду у калитки, разминая плечи. Правое ныло, левая лопатка тоже, поясница тоже напоминала о себе…
— Ну, — сказал я себе тихо, — а чего ты хотел.
И я пошёл по направлению к Суворовскому.
* * *
Глава 7
Во дворе уже сгущались серые сумерки, когда я вошел в парадную. На лестнице, казалось, было холоднее, чем снаружи. Руки после дров казались тяжелыми.
Дверь скрипнула, на площадку вышла Аграфена.
— Вадим Александрович, постойте-ка.
Я остановился.
— Почтальон нынче приходил, спрашивал вас. Я ему сказала, что человек переехал в соседнюю квартиру, что ящик давно с той двери снят и на