— Благодарю вас, Аграфена Тихоновна.
— Из-за границы, кажется. Марки чудные. Мельком увидела.
Из-за границы… из-за границы мне мог написать только один человек.
Чувствуя, как застучало сердце, я поднялся к своей двери, открыл ящик и вытащил конверт.
…Бумага кремовая, с легкой желтизной. Я открыл дверь, зашел, включил свет, и увидел частую сетку водяных знаков, а в углу проявился маленький вензель. Внутри конверта находилась тонкая темная подкладка.
В левом верхнем углу на лицевой стороне выдавлено что-то вроде маленького герба, по его краям держалась тонкая позолота.
À Monsieur V. Dmitrieff Russie, St.-Pétersbourg Perspective Souvorov, 18, log. 10
И ниже по-русски: Суворовскiй пр., д. 18, кв. 10.
Анна не знает, что я теперь живу в соседней квартире.
В правом верхнем углу лепились две итальянские марки с профилем в лавровом венке. Круглый штемпель с надписью ROMA (FERROVIA) частично заходил на марки.
Я перевернул конверт. На оборотной стороне обратный адрес: Villa Medici, Fiesole. Firenze, Italia. Имени отправителя не было (писать его в то время считалось дурным тоном). Жирный круглый штемпель С.-ПЕТЕРБУРГЪ, 31 ОКТ. 1904. Письмо, отправленное двенадцатого ноября, пришло в Петербург тридцать первого октября. Я усмехнулся про себя. Два календаря, тринадцать дней разницы, и письмо на вид добиралось в прошлое. Символично.
Клапан был скреплен сургучом. Темно-бордовая капля с четким оттиском родового герба. Контур птицы и полустертые буквы вокруг: Батурины.
Я сел за стол и положил конверт перед собой.
Значит, не забыла меня в своей Италии.
Villa Medici во Фьезоле, Флоренция. Там сейчас тепло, сухо, виноградники, виллы с каменными террасами. У семнадцатилетней графини Батуриной уроки итальянского, балы, прогулки по морю. А у меня позади день рубки дров, таскания ведер, пьяный коллега Гаврила, которого пришлось бить, потому человеческую речь он понимать не хотел, и впереди еще такие же дни.
Вскрыть конверт? Сломать сургуч, развернуть лист, узнать, что она пишет? Наверняка что-то нежное и обстоятельное, с описанием цветущих в ноябре лимонов и тоски по Петербургу. И, возможно, тоски по мне. Время романтическое, и наши отношения как раз в этом духе.
И что дальше?
Написать в ответ? О чем? О больнице на Тверской? О том, что циркуляр Извекова все еще не отменен, и что меня не берут даже в фельдшеры? Что я сейчас больничный служитель с очень зыбким будущим? Написать ей, чтобы она написала мне еще.
Никаких перспектив. Тогда, в ту ночь, было прощание. А сейчас может начаться что-то еще — переписка, которая никуда не ведет и будет лишь приносить боль.
Надо сжечь письмо, не распечатывая. Так будет лучше для всех.
Открыть дверцу печи, бросить конверт в огонь и больше об этом не думать.
Да, сжечь. Сейчас. Пока не прочитал.
Я встал, сделал шаг к печке и остановился.
Нет. Сжечь его сейчас будет тоже глупой сентиментальностью. Поэтому я снова положил письмо на стол.
Завтра решу, что делать. А сейчас надо спать, завтра еще один нелегкий день.
* * *
На квартире было темно. Горела только керосиновая лампа на комоде, фитиль прикручен до минимума, и желтый круг света падал на край стола, не доходя до стен. Азеф сидел в кресле у окна, спиной к улице. Грузное тело занимало все кресло целиком, подлокотники трещали, когда он двигался. В руке он держал стакан с чаем.
Куратор устроился напротив, на стуле. Шляпу положил рядом, на пол.
— Ну, — сказал куратор. — Что у вас.
Азеф не сразу ответил. Он поставил стакан на стол, подвинул его пальцем к центру и поправил, как будто это имело значение.
— Евгений Филиппович, я вас слушаю.
— У меня ощущение, — сказал наконец Азеф, — что в организации есть кто-то еще.
— В каком смысле?
— В прямом. Кроме меня есть кто-то, кто управляет. Или, по крайней мере, вмешивается. Я не могу объяснить точнее, потому что сам не понимаю. Но это точно есть.
Куратор достал портсигар, щелкнул замком, закрыл обратно. Закуривать не стал.
— Доказательства?
— Их нет. Есть наблюдения и выводы.
Куратор смотрел на лампу.
— Мы ни о чем таком не знаем, — сказал он.
— Но тем не менее, это есть
— Это, Евгений Филиппович, может быть и ваше воображение.
— Может. Но есть еще Николай Быстров. Точнее, был. Два месяца, как его нет. Исчез. Ни тела, ни записки, ничего. Вечером его видели на Лиговке, и все.
— Бежал, может?
— Куда?
— За границу. Мало ли. Испугался и скрылся.
— Николай не из таких.
Куратор молчал.
— И вы, — продолжал Азеф, — тоже его не находили. Мы уже разговаривали об этом.
— Да, не находили.
— Мне кажется, он кому-то перешел дорогу.
— Не знаю, что вам сказать, — ответил полицейский.
— А если попробовать поискать еще?
— Попробуем, — пожал плечами куратор. — Это нетрудно.
— Я вот о чем думаю, — сказал Азеф. — Деньги.
— Что деньги?
— Спонсоры. У нас несколько человек, которые дают крупные суммы. Некоторых я знаю, некоторые поставили условие о своей полной анонимности. Передают деньги через посредников, причем вся цепочка неизвестна даже им.
— Разумно, — кивнул куратор. — Чем меньше людей о тебе знают, тем спокойнее живется. Мы неоднократно говорили о них. Их имена нам необходимы.
— Я думаю, что все идет оттуда. Буду искать в этом направлении.
— Хорошо.
Азеф поднялся, кресло снова скрипнуло. Он был тяжелее, чем казался сидя. Куратор тоже встал, взял шляпу.
— Николая поищем, — сказал он. — Посмотрим по всем учетам. Может, нашлось где-то неустановленное мертвое тело, подходящее под его приметы. И, Евгений Филиппович, если появится что-то определенное, давайте немедленно свяжемся. Не ждите следующей встречи по графику.
— Хорошо. Думаю, я сам разберусь с тем, кто вмешивается со стороны… и жалеть его я не буду. Вы понимаете, о чем я. Он подставляет всех… и вас, в том числе. Я прошу вас еще об одном: если с кем-то из известных в Петербурге людей… скажем так, что-то случится, провести расследование, не слишком в даваясь в подробности. Не копая глубоко. Ставка слишком высока.
Куратор помолчал, затем ответил.
— Давать полную гарантию до того, как буду известны имена, я не могу. Но, разумеется, мы заинтересованы в том, чтобы наша главная цель не пострадала. Хотя законность в любом соблюдаться