— Именно это я и хотел услышать, — удовлетворенно кивнул Азеф.
…Куратор вышел первым. Было слышно, как он спустился по лестнице, как внизу открылась и закрылась парадная дверь. Азеф подошел к окну, отодвинул край занавески пальцем и смотрел, пока фигура в шляпе не прошла под фонарем и не свернула за угол.
— Жди меня в гости, — тихо проговорил он, отвернувшись от окна и обращаясь к невидимому и пока еще неизвестному врагу. Убившему Быстрова и мешающему его планам.
Потом он опустил занавеску, взял стакан с холодным чаем, быстро допил его. Снял с крючка пальто, Погасил лампу, закрыл дверь на ключ и медленно пошел вниз.
* * *
Утром я поднялся затемно. Аграфена на кухне уже гремела заслонкой. Мне кажется, она никогда не спала. На весь голодный с утра подъезд пахло едой. Я быстро поел и отправился на работу. Встречаться ни с кем из соседей, кроме Николая и Аграфены, не хотелось. Начнут спрашивать «за жизнь», а мне сказать нечего. Говорить правду, где и кем работаю, не хотелось, а ложь рано или поздно выберется наружу. Та же Аграфена проболтается. Или Николай. Он хоть и бывший военный, а поговорить большой любитель.
Письмо от Анны захватил с собой.
До Тверской шел пешком. В подворотнях стояла вода от ночного дождя, дворники скребли метлами тротуар. Я пришел за четверть часа до времени и, глубоко вздохнув, прошел через ворота во двор.
…Для начала мне пришлось мыть пол в коридоре.
— Начинай от окон, к двери. Тут карболка, она руки жжет. После руки мой с мылом, иначе кожу съест, — сказал мне фельдшер. Наконец-то я запомнил его фамилию — Мохов.
Что такое карболка, я знал. Ее запах щипал в носу, пока я возил тряпкой. В процессе я усмехнулся: здесь моют полы с карболкой, и никто даже не спорит. А Извекова, в его дорогущей операционной на Литейном я так и не смог убедить это делать.
Кстати, нет ли сейчас такого наказания, как «общественные работы»? Извеков-то под уголовным делом. Черт с ней, с тюрьмой, пусть бы дали ему пятьсот часов мытья полов в больницах. Я б заплатил за возможность посмотреть на такое, честное слово.
К одиннадцати я вымыл несколько коридоров. Рубаха прилипла к спине. Надо что-то думать насчет перчаток, если таким придется заниматься часто, кожа слезет.
Вот люди офигеют — оперируют-то здесь еще по-старинке, голыми руками, а какой-то служитель полы моет в перчатках. Ишь, интеллигент нашелся.
Потом меня позвали в операционную. Там закончили оперировать утреннего пациента, и Мохов указал мне на оцинкованный таз.
— Вынеси в печь.
В тазу лежали перевязочные салфетки, бурые от высохшей крови, и завернутый в окровавленную марлю, кусок чего-то. Что-то отрезали. Да уж. Разворачивать я, понятное дело, не стал и понес во двор.
Печь для сжигания стояла у стены дровяного сарая. Приземистая, с железной дверцей, закопченная донельзя. Возле нее стоял Игнат, истопник, в кожаном фартуке. Он молча, не меняясь в лице, как демон в аду, привыкший за тысячу лет к своей работе, высыпал содержимое тазика в огонь. Пламя поднялось и снова осело. Игнат захлопнул заслонку.
Затем мне велели мне забрать корзины из второй палаты. Грязное белье: простыни, рубахи — все пропитанное кровью, сукровицей и прочим. Две большие плетеные корзины я оттащил в прачечную во флигеле.
В прачечной стоял пар, пахло щелоком. Я выгрузил корзины и пошел назад, через двор, мимо заразного барака. В окне барака кто-то затянул то ли молитву, то ли причитание. Монотонно, в нос. Не знаю пока, действительно ли там заразные, или туда отправляют всех подозрительных. Или просто бродяг, которых даже в эти палаты не положишь.
Дальше было еще веселее — меня отправили воевать с клопами. Дарья Егоровна, старшая сиделка, встретила меня на пороге. Она была плотная, строгая, в темном платье и белом фартуке (точнее, уже не совсем в белом), и смотрела на меня, как сержант на новобранца. Аграфена так иногда смотрит, но здесь суровый взгляд Аграфены прошел процедуру модернизации. Ну и упрощения, потому как у Аграфены, несмотря на свою показную суровость, сердце было все-таки доброе.
— Койки выноси, — сказала она. — На двор. Больных пока в соседнюю. Кипяток в самоваре. Лей не жалея.
Я перетаскал с Гаврилой шесть коек во двор, затем отправил его помогать сиделкам. Пока с верхнего этажа слышался надсадный кашель, я лил кипяток. Сварившиеся клопы ползли наружу и падали на землю.
… А потом два дворника в фартуках притащили на рогожной подстилке мужчину лет сорока. Одет он прилично, в коричневом пальто и жилете, но правый рукав порван, а на голове темнела грязь. За ними семенил извозчик в синем кафтане, непрерывно крестясь и бормоча.
— С Литейного везу, ваше благородие. Прямо под колеса их пролетка выкинула, значит. Ихняя-то лошадь понесла, а седока и стряхнуло на мостовую.
— Быстрее в смотровую, — сказал пришедший фельдшер Трофимов. — И докторов позовите.
Мы положили человека на каталку и повезли в смотровую. Она в больнице на первом этаже, в отличии от операционной. В этом были неудобства — нести человека в операционную приходилось по лестнице (лифты, понятное дело, отсутствовали). Хорошо хоть лестница широкая, с небольшими ступеньками.
В смотровой пациента переложили на стол. Трофимов склонился над пациентом, приподнял ему веко, посмотрел зрачок, пощупал шею.
— Пульс есть, хоть и слабый. Дышит.
Я смотрел на лежащего. Дышал он странно. Грудь поднималась неровно, с задержками, и при каждом вдохе раздавалось сиплое бульканье, как будто в горле у него перекатывалась вода. Голова запрокинута набок, нижняя челюсть отвисла. На макушке, чуть сбоку, я виднелось темное пятно под волосами. Шишка уже набухала.
Ушиб головы. Без сознания. С характерным клокочущим дыханием.
Вошли врачи — Кулагин и Веденский.
— Сотрясение, — сказал Веденский, наклонившись над больным. — Не похоже, что что-то еще. Зрачки равные. Давайте нашатырь.
Нет. Ты, уважаемый доктор, неправ. Слишком долго для простого сотрясения нет сознания.
Трофимов взял ватный тампон, плеснул на него из склянки и поднес к лицу пациента.
В эту секунду дыхание лежащего изменилось.
Сначала он захрапел. Не так, как храпят пьяные, а тяжело, прерывисто, с долгими паузами. Храп быстро перешел в хрип, хрип в сип, и я увидел, как губы у него начали сереть. Грудь все еще двигалась, но воздух в легкие уже не шел.
— Задыхается, — испуганно сказал Кулагин.
—